Шрифт:
— Ты думаешь, я не понимаю, что я мучаю тебя? — Она подошла к нему совсем близко. — Прости… Моя жизнь кончена, в ней не может быть ничего хорошего.
— Из любой ситуации можно сделать свои выводы, чтобы жить потом, исходя из этого опыта.
— Какие выводы я должна сделать? Что я дрянь, что я все всем испортила?! Может быть. Ты не можешь думать иначе. Это ситуация, из которой нет выхода. Я не могу тебе ничего объяснить… С одной стороны, я не могу признать возможности в моей жизни адюльтера… с другой — я не могу перешагивать через людей.
— Я тысячи раз говорил тебе, что мне этого мало — жалости!…
— Нет, я тоже люблю тебя…
— Но странною любовью… Как родину…
Она обняла за плечи:
— Я не хочу, чтобы ты уходил… Тебе надо научиться закрывать глаза на некоторые вещи.
— Какие же веки надо иметь в таком случае…
Через полчаса ей уже весело. Вспомнила, как однажды сидя за компьютером сказала ему: “Я узнала, как можно возвращать то, что прежде было на экране: Сtrl-F3.” — “Кисонька, — воскликнул Захар, — нажми скорее Сtrl-F3!”
Вечером она зашла к нему на кухню.
— Когда ты будешь такой, как сейчас (“Рожа у меня, что ль, кислая?” — подумал он), я буду звать тебя Кафкой.
— Лучше Поллаком.
— Почему Поллаком? Я знаю только художника Поллака.
— Это муж Милены, которому его друг Кафка наставлял рога.
…Как ему не стыдно, что он делает?! Живет с нелюбящей (или очень нелюбившей) его женщиной, все отдавшей другому. Вернувшейся к нему из-за его слабости. И в пределах квартиры любящей лишь Кирилла, что и показывает в минуту дурного настроения. Она привыкает к этой жизни, но он не привыкает. Он ни ей не мог простить, ни так взять и уйти (пока ее нет). И себе простить не мог — за возвращение. И простить себе ту прежнюю дурацкую наивную жизнь, в которой она занимала не первое место.
Стены были почти покрашены, можно было уходить.
Раньше он существовал в мире, где некоторые вещи были невозможны. Теперь ему либо надо начать жить в мире, где возможно все, либо уйти. Уметь примириться с фактом — это, может быть, мудрость, но не счастье. Это значит, что люди могут жить друг с другом несмотря ни на что. Ради чего? Ради спокойствия. Идеал невозможен, и его более не ищут. Захару надо пожертвовать Оксаной ради формы своего мира. Пожертвовать любовью, которая требует ничтожества. Которая не только терпит факт, но и принимает жертвы от другого.
А утром снова козырные карты его вин в ее руках:
— …Мне наобещали, что дача строится для меня. Что ж, люди склонны произносить какие-то слова. Сама виновата: зачем обольщалась…
Какой дурацкий театр!
— Тебе надо бороться за право быть оскорбленной: мисками, тапками, кастрюлями моих родителей, — и бороться за право мстить обидчикам. Иначе как же: я, такая хорошая, и вдруг обо мне не думают! Не видят, не помнят — если и не делают это назло!… Если нет борьбы, значит, я подчиняюсь! Ни за что!… Они, кстати, делали тебе не одно лишь зло.
— Ты попрекаешь меня, что я пользуюсь их вещами? О, много раз!… Из-за того, что ты не работаешь, они компенсируют недоданное тобой. Поэтому и беру. Без всякой благодарности: беру от них, потому что не даешь ты!
И это после того, что случилось (будто они вернулись в до). Может быть, истерическое состояние. Может быть, ничему не научились, не стали щепетильнее друг к другу. Не стала (тем более) любить его, чтобы прощать “привилегии”, вроде временной нетрудоспособности по причине сентиментального ранения в грудь.
И затем она уходит (как проигравший — Захар не посмел спросить куда и когда вернется?). А на кухне сидел поселившийся у них Женя из Симферополя — и он не мог плакать и молиться (чтобы вернулась).
Отчаянием называется место, где заблудилась любовь.
XII. Северин, Северин!
Захар вошел в квартиру и услышал:
— …“Смит-Вессон” девятого калибра, сто патрон… — Женя по телефону торговал оружием.
Оксана еще не вернулась.
Вдвоем они пили ром, что купил Захар, последовательно повышая градус употребляемого алкоголя, и курили траву, что была у Жени. Ни то ни другое Захара не цепляло.
— Как там Крым?
Он не был там лет семь, все постсоветское время, и плохо его теперь чувствовал. А там, наверное, тоже много изменилось.
— Работы нет, курорты стоят и разрушаются, Южный берег опустел, — махнул рукой Женя.
Отцепившись и уплыв от России, Крым потерял всякий смысл. Да и раньше-то имел не много. Мало кто меньше огорчился потерей Крыма, чем Захар. Дачная захолустная снежная Россия была ему гораздо милее.