— Помнишь, у Достоевского есть такое: ненависть может не пройти и вдруг вспыхнуть через десять лет с новой силой.

— Запросто, — согласился Захар, — это очень понятно. Ведь ненависть — это не слово, не ощущение… Это как картинка: соединение совершенно непереносимых для психики элементов. Это никуда не девается, как кристалл. Оно лишь заглушается, заваливается пылью и бытом. Но потом происходит какой-нибудь оползень, и эта конструкция обнажается в том же виде… Более того. Она может проявиться тогда в гораздо худших формах. Потому что сперва ты как бы был внутри ситуации. Ты что-то ожидал, готовился, держал себя в руках. Теперь на тебя это свалилось неожиданно, захватив врасплох. И ты можешь таких дров наломать…

Понимает ли она, думал Захар, почему он говорит так уверенно?

Прошлый год вылетел, как ракета. Захар никак не мог понять, как он прошел. В каком-то смысле это был и конец литературы. Они разом опровергли все его теории, как грошовая рыбка опрокинула доводы оратора. Ему стало не о чем писать. У него вообще не было никаких желаний. Он ушел почти целиком в чистую психику, контактирующую лишь с другой психикой и равнодушную ко всему остальному.

Опять бессонница. Гомер… Он не знал, что с ней делать? Пробовал ликер, сигареты. Ощущал себя в полной заднице. Ничего не менялось, все застыло и медленно сыпалось. Без денег (две тысячи за лист перевода). Лишь на подбросках пряников.

А ведь было, было другое: работа, статьи, гонорары, радио, куда он ходил, как к себе домой. И Оксана работала. И все равно денег не было. И все равно им все были недовольны; все тот же вопрос: когда бросит писать (для себя) и займется делом?

Теперь и этого не было. Ни статей, ни радио. Уйти в открытый бизнес — было тошно: он ведь столько умел! Но тяжело было встать, смирить себя, самодовестись до требований. Общаться с людьми, удовлетворять их, как можно меньше спорить. Это была школа жизни, им до конца не пройденная. Даша предлагала масонскую ложу своего страхового общества, куда недавно пошла работать. Захар отказался. Он хотел делать реальное дело и иметь за это вознаграждение. В пределах дарования.

Надо что-то делать, надо что-то делать — каждую ночь он лежал с этой головной болью в постели. А “утром” вставал разбитый и несчастный. Абсолютно бессильный — в середине дня. И уже было поздно, и не хотелось. Все равно. Никаких мыслей ради чего жить. Лишь деревня вспоминалась с удовольствием.

Если бы он был один, он бы плюнул на все и писал (в той же деревне). Но он, к счастью, не один.

“Что же делать, если любовь и есть то, когда подходишь к человеку, а он не запирает дверь. И ты входишь в нее. И нет тебя, нет его: вы — двое. Это и есть любовь. И это было лишь раз в моей жизни. Поэтому я так за тебя и уцепился. Любовь все равно — не наслаждение, а форма выживания. А другой любви нам не дано. Где берегут душу, где думают, что жизнь — это спорт. Душа это пуля, любовь — это цель. И пуля должна разбиться в любом случае, попала она или нет. И второго выстрела не будет. Это саморазрушающаяся вещь одноразового использования.

В этом, наверное, мучительный пафос жизни — жить с тем, с чем нельзя, жить вопреки опыту, вновь и вновь жить на руинах, все начинать с нуля и пытаться быть счастливым.”

Это был мучительный и необычайный год, значивший очень много. Год войны и огромной работы, которая больше не повторится. Поэтому он пытался запомнить основные вехи и открытия. Ему нужен был полный переворот, изменение всей личности, раз прежнюю постиг крах. Прежний человек умер. Должен был родиться новый человек — как герой “Северного отеля” Карне. Недостижимый, но дорогой идеал! Бывший преступник и убийца. Но объяснять это слишком долго. Так и оставим.

Что же было дальше?

Столько же можно было написать и дальше. Хотя это было бы не интересно. Обычно… Краткое содержание: герой все маялся, потом с горя и от безденежья пошел работать — вначале шустрил извозом, но это было слишком нервным делом. Потом ушел шофером в фирму…

Дальше… Он становился тогда “лучше” и “хуже”. Каждый день выходил на работу и, будто восстанавливая отклонение от курса, мощно шибался ночью травой, портвейном или психоделиками, вылетая туда, где вообще нет никакой совместности и разумности, не говоря об ответственности… И утром шел работать. Он подчас и машину под кайфом водил. Это могло плохо кончиться. Зато он достиг состояния какой-то невероятной внутренней свободы, застопорил телегу жизни. Она долго стояла на холме, пока он решал, куда бы ее пустить. Ждал знака… И пустил куда придется. И живет теперь нормально. Немного поумнел, мне кажется. Но и поскучнел. А Артист умер.

Я говорил о нем с его бывшей женой Олей (мы встретились на похоронах). Теперь она думает, что это она виновата. Есть мужчины, которые нерасторжимо связаны со своими женщинами. Эти женщины их спасают, охраняют, воспитывают. И если они уходят, мужчина, оказавшись в пустоте, ломается. Он должен был сделать выбор: семья, работа, некая стабильность и минимальное благосостояние, либо творчество, наркотики, постоянная незащищенность. Проще говоря, это был выбор между Олей и одиночеством — в компании других оль и не оль, все более случайных и ненадежных. Он сделал неверный выбор и честно заплатил за это жизнью. Но это чуть-чуть другая история.