– Вы не против, Сергей-сан, чтобы посидеть здесь еще немного? – спросил хозяин.

– Почему нет? – пожал плечами Демидов. – Время не позднее, спать ложиться рановато…

Ибука-сан улыбнулся и едва слышно хлопнул в ладоши. В комнату вошли давешние девушки, внесли кувшинчик с саке и все остальное. Пирушка набрала силу и пошла по новой. Сергей Ильич расслабился после успешно выполненного задания и пил на радостях за двоих, компенсируя качество количеством.

Через час он уже нагрузился до такой степени, что хватал гейш за широкие рукава-крылья и просил спеть «Есть на Волге утес». И, самое интересное, они пели, чисто выводя мелодию высокими, нежными голосами. Сергей Ильич, прослезившись, громко им подпевал и требовал, чтобы ему дали гармошку…

Потом его вели куда-то две девушки-прислужницы, поощрительно хихикая, когда он хватал их за мягкие места. Через минуту они пришли в одну из комнат, где на полу были расстелены широкие матрасы, а по углам стыдливо горели китайские фонарики.

Сергей Ильич, не отпуская девушек, повалился с ними на матрас. Они, смеясь, помогли ему освободиться от кимоно. Затем быстро разделись сами и прилегли с двух сторон, касаясь его большого тела ласковыми, гибкими руками. Вот одна из них села на него верхом, изогнулась и с тихим стоном начала насаживаться на вздыбленный член. Вторая девушка умело помогала ей. Сергей Ильич, тиская их то за бедра, то за упругие груди, мычал от острого наслаждения.

Что ни говори, а Ибука-сан был очень гостеприимным хозяином.

В ресторане «Старая гавань» гремела музыка, пьяные кавалеры, расхватав девиц, бешено выплясывали на танцевальном пятачке, официантки бегали от столика к столику, торопясь удовлетворить запросы разгулявшихся посетителей.

Роман Морозов сидел за столиком у дальней стены. Столик был рассчитан на двоих, но пока Роман пребывал в гордом одиночестве. Он находился в этом милом заведении, где вовсю гуляла пьяная матросня, уже добрый час, но пока так и не обрел компаньона или, правильнее сказать, компаньонку.

Нет, местные проститутки заметили его тут же и назойливо, как и принято в их общительной профессии, принялись клеить его на предмет незатейливой и недорогой любви. Но Роман, не увидя среди этой вульгарной орды ни одной свежей и по-настоящему симпатичной мордашки, все развратные поползновения сурово отклонил – и остался один-одинешенек. Ибо в это заведение приличные женщины не ходили, а те, что явились сюда в компании веселых гуляк, не очень-то отличались по внешнему виду и поведению от профессионалок.

Сегодня был последний день пребывания Романа на Сахалине. Он находился на острове уже шесть дней, и, надо признаться, тот успел основательно ему надоесть. И за каким лешим, спрашивается, сюда понесло Антона Палыча? Ну, ладно, Антон Палыч, светлый человек, выполнял гуманитарную миссию, у него был долг совести и что-то там еще в этом роде. Но ему-то, Роману Морозову, зачем понадобилось переться к черту на кулички?

А во всем виновата глупая сентиментальность. Побывав по заданию Родины в одной жаркой во всех отношениях ближневосточной стране, он решил отдохнуть от южной экзотики и посвятить законный двухнедельный отпуск знакомству с дальними уголками Российской, так сказать, Федерации. Думал махнуть на Байкал или, скажем, на Камчатку… Стыдно сказать, но к своим тридцати семи он дальше Урала не забирался, а ведь Урал – это только полстраны. Когда-то же надо посетить и другую «пол»! Вот он и решил, что самое время. Не знал только, куда именно направить стопы, целый день голову ломал, весь атлас истрепал, прикидывая и так, и сяк…

А тут песенка как раз подвернулась на «Ретрорадио». Душевная такая песенка, правильная.

Умели при Советском Союзе песенки хорошие сочинять, что ни говори. Романа хоть от некоторых воспоминаний о советской жизни и мутило – ну, там комсомол гребаный, поголовное якобы равенство, запрет литературы и тому подобная шелуха, – но было ведь и то, что любил он беззаветно. Юность, к примеру, свою золотую, школьно-студенческую, друзей детства, военные подвиги великого народа, чистоту ранних московских улиц… Вот, грешным делом, ретроволну теперь слушал и порой разве что не таял от песенок Эдуарда Хиля и Эдиты Пьехи, Анны Герман и молодой, нечеловечески талантливой Аллы Пугачевой.

Вот и эта песенка про Сахалин, спетая неизвестным исполнителем, обладающим тем не менее дивным баритончиком, была чудо как хороша.

И так вдруг Романа пробрало – до самого нутра. Какие слова! Прибой, материк, дальняя гавань, пролив Лаперуза… Романтика несусветная. Показалось, что зря на свете живет, раз не видел всей этой красотищи. Е-мое, пролив Лаперуза! Где это, что это? На карте, конечно, мог показать уверенно, но ведь что такое карта? Пятнышко голубого цвета, и только. А ведь там столько всего, в этом самом проливе! Как это вообще прожить в России, считать себя ее гражданином и патриотом – и своими глазами не повидать ПРОЛИВ ЛАПЕРУЗА?

В общем, выбор был сделан без колебаний, и уже на следующий день Роман летел на Сахалин, предвкушая массу туристических удовольствий.

Но, как выяснилось очень быстро, человек всего лишь предполагает – и предполагает крайне наивно. Остров не то чтобы жестоко разочаровал, но как-то все в одночасье вернул на круги своя. Встретил холодной моросью и отвратительной гостиницей. Никто на шею мечтательному путешественнику не бросился.

Туристический сервис носил зародышевый характер, причем зародыш этот и не думал развиваться. Были организованы полеты на тряском вертолете, желающие могли совершить на свой страх и риск пеший тур, но и только. Ни тебе легендарных достопримечательностей, ни теплых домиков, ни острых ощущений…