UR.ANUS
Ранние стихи
вернуться

Кэрролл Льюис
Шрифт:

Роковой выбор

В пещере сухо и темно, В кустах плакучих — щебет, Канал с бурлящею волной В теснине мчит по щебню. Нельзя быть суше и просторней, Нельзя быть беспросветней. Что в бухте — в тьме потусторонней? Слова и мысль — запретны. Король придержит деловито Коня. Здесь крутизна. И хочется веселой свите Кататься по волнам. Смеясь, с горящим взором, шумно, Средь валунов — вперед Плывет ватага, лис разумный Пред кораблем плывет. И видит лис пещеру — стражем Ей страх, но нет уж сил, Кольцо трет шею. Лис отважный В пещеру храбро вплыл. Желая сбросить здесь оковы, На сушу вышел лис, Но вопли ужаса сурово И стоны раздались. От голода он въелся в мякоть Тугого апельсина И услыхал: стал кто-то чавкать Глотать и есть обильно. Забыв надменность всю, король Меч обнажил могучий: «Кто хочет есть — идти изволь В сраженье! Белоручки!» Исполнись мрака и печали! Вот слышишь: бьются туши, Мечей удары, взвизги стали И приступы удушья! Несли, тащили и толкали Добычу из пещеры. Лишь крохотную долю взяли, Набивши дичь без меры.

Лэ, исполненные скорби

№ 1

А ливень лил как из ведра Клубничным джемом [1] , но В курятнике стоит жара, Молотят — прям гумно! Два молодца — горят сердца — Тела их дышат паром. Раскалывать старинный пень на жерди в птичник им не лень — В минуту сто ударов [2] . Закончен труд — и вот покорно Садится птичка на яички — Но не хотят яиц с беконом [3] Два парня. (Дивно непреклонны!) Она все оглядела, Чтоб видеть: яйца целы! Потрогала соломку: Не слишком она ломка? Обошла домишко [4] : Боясь, ах, нет ли мышки! Затем решила сесть Тихонько на насест, Сперва она поджала лапки. Ведь катятся яйцо и время в старость, «И сладкое все меньше сладко», А мать украдкой выпускает чары [5] : Пусть каждый себя четко выражает [6] , Но как «убоги выраженья», — Сказал поэт, не все ль равно мне кто. Кто ж он? Других вопросом озадачьте. Скажу, хоть факт сей и невзрачен, Что он парламентские пренья Не посещал, когда б иначе, Он быстро б изменил сужденья, По-совьи ухая, издав шипенье. Но его имя так прозрачно! Оно не ваше, не мое — вот что! Ужасный выдался денек, (Цыпленок больше не вздохнет.) Забрался перед смертью в стог. Жизнь схлынула, ведь жизнь поток. Он веселиться уж не мог, Забыл и игры, и урок. И разрывается на части У парня [7] сердце от напасти. Стих голос: мука, боль и шок. Так мы с билетом [8] ходим хмуро, Ждем у дороги экипажа, Смятенье, ужас, и поклажа, И мысль о вечном доме — урне — Всех нас гнетет. И вот вокзал — Ты зря спешил, ты опоздал: Последний поезд уж ушел [9] . Гипотезу о суициде некто Вдруг выдвинул — все бурно обсуждали, Сурово хмурил брови грустный лектор: «Его иглой проткнули, не кинжалом!» Кричат и с пеной говорят у рта, Рыданье, плач и вздохов не сдержать, «Как пенни к шиллингу, один как к ста, Он сам себя убил — невинна мать!» — Но этого не доказать, И тишину бежит взломать Толпа детей, шумящая всегда. Они в слезах, они в печали, С недоброй вестью вдруг вбежали, Сказать: стряслась еще одна беда Нет, не глаза глядят — глазищи, И сердце [10] бьется звонко: «Там курица безумно рыщет, Убив еще цыпленка!»

1

Т. е. джемом без ведра. Обратите внимание на красоту рифмы.

2

В ритме — удар и еще две трети удара в секунду.

3

Во всяком случае, пока курицу не нафаршировали яйцами, что нежелательно.

4

Куриный домишко.

5

То есть коготок и клювик.

6

Разит во вне, то есть истекает собственной сущностью.

7

Возможно, это один из двух добрых молодцев.

8

Имеется в виду билет «туда — обратно», — эта система совершенно замечательна. В определенные дни человек может совершить поездку и вернуться домой, заплатив за проезд в один конец.

9

Неприятность, кроме всего прочего, состоит в том, что билет «туда — обратно» нельзя использовать на следующий день.

10

Возможно, это «взрывное сердце» принадлежит все тому же пареньку.

Лэ, исполненные скорби

№ 2

Дом Пастора [11] красив, Старинный Дом из Крофта, На нем лучей массив, И ветер дремлет кротко. Из всех домов, садов Спешит вперед народ. И маршем, вставши на дорогу, Идут по двое-трое в ногу Вот детский хоровод, Вот дети средь садов. Здесь кто у двери ждет, Кто двинулся вперед, Кто позади идет. На островок, на сушу Спешат скорей к земле. Сегодня смотр: кто лучше Здесь держится в седле. На запад и восток Толпа вдруг разделилась Под парнями «конек», — Поводья пригодились, — Мучительно жесток, Силен — таких вязать [12] , — Привык всегда лягать копытцем, Привык всегда назад стремиться И всеми управлять. В седло забрался рыцарь. Ах! И рад народ сердечно: Вот стремя на его ногах, В руках его уздечка, Будь осторожней рыцарь, Не искушай судьбу. Сей зверь не позволял садиться Ни князю, ни рабу. Тебе послал зайчонок В соломе свой поклон, Смиреннейший цыпленок [13] Лишь твой — таков закон, Снегирь и канарейка Послушны много лет, И черепаха в душегрейке Тебе не скажет «нет». «Коняшка» же не признает Удил — ах, зла «коняшка», И горе тем, кто бьет ее, Тем, кто пинает тяжко. Когда ездок хотел ее Ударить [14] что есть сил, Она в загон пошла беспечно И молча напрягла уздечку, Не слушаясь удил. Шажком дорогу в Дальтон Шлифуют — нет новей — Стремятся толпы в даль ту, И каждый во главе, И часто смотрят вспять: Там медленно шагают Наездник с «боевым конем» — Все тише тихого — вдвоем, Почти не продвигаясь. Вот на развилке встали Седок и «конь здоров»: Вперед — дорога в Дальтон, Направо же — в Нью-Крофт. Вскричал наездник: «Стоя Стоять мне непристойно, Но ехать не могу, покуда Уводит путь один отсюда В его родное стойло». Затем заговорил Альфред [15] , Его отважней нет. «Я встану справа — почти облава — Ведь „конь“ твой приверед!» Затем промолвила Флуриза [16] Сестра, что лучше приза: «А я не против стоять напротив, Борясь с его капризом». Тут разразился бой Наездника со «зверем». Не хватит силы никакой Им управлять — поверь мне. Альфред с родной сестрой Всем заградили путь. Вокруг народ стоит-орет: «Куда же нам шагнуть!» Он слышит крики, но не внемлет Словам их — вот дела! Вновь из-под ног скользнуло стремя Из рук же — удила. Цепляться он за гриву стал, Но выпал из седла, С триумфом [17] на дорогу — встал: Что ж, голова цела. Но с этого момента Усердней рвется в бой Альфред — рука согрета Отвагой молодой. А брат его, ступив на твердь, Ведь брат его — шпион, «Что делаешь?» — вскричал вдруг звонко И тихо отошел в сторонку, А «конь» умчался вон! Вручат герою хлеб и масло [18] — Таков закон народа, — Крольчих, — ешь безопасно С восхода до восхода — За подвиг свой прекрасный, За бой к врагу лицом Теперь пей кофе с сахарком, Все, что захочется, нальем, — От нас награда в том. Когда же вечерами Пылает пламя бурно, Когда за мотыльками Не видно абажура; А дети не желают спать И бьют до синяков. Мы захотели вам поведать О славных подвигах Альфреда: Он мчал на помощь, непоседа, И защищал, ища победы, Дорогу на Нью-Крофт.

11

Дом Пастора, как считалось, был построен во времена Эдварда VI, но теперь, благодаря недавним открытиям, мы можем отнести его постройку к значительно более раннему периоду. На острове, созданном рекой Тиз, найден камень, на котором начертана буква «А», указывающая, по-видимому, на имя великого короля Альфреда, в правление которого, скорее всего, этот дом и был построен.

12

Автор просит прощения за то, что вывел осла под столь благородным именем.

13

Полный отчет об истории и злоключениях этих интересных созданий можно найти в первом «Лэ, исполненном скорби».

14

Факт этот действительно уникален: ослица взяла манеру платить пинком за каждый данный ей пинок.

15

Альфред Лонгбоу— отважный рыцарь, он не только имел сердце из стали и нервы из железа, но позже он выработал привычку — носить кирпич в глазу.

16

Она была сестрой их обоих.

17

Читатель, видимо, придет в замешательство, не понимая, в чем же суть триумфа, ведь рыцарь не добился цели, а ослица, что совершенно очевидно, вышла победительницей; однако мы должны с прискорбием признаться в том, что не можем дать этому феномену достойного объяснения.

18

Это куда больше подходит настоящему рыцарю, чем «кукурузное поле», которое римский народ, проявив свою чрезвычайную глупость, отдал в дар своему отважному воителю (Гораций). — Прим. пер.

Два брата

Учились в Твифорде два сына И выучились в школе. А дома слышат: «На латыни Читаешь — или ноль?» «А пробежишь вот те мосты?» «Крючок насадишь к ловле?» «Я туп, чтоб выучить латынь, Хоть бегать лень и вновь мне, Давай взберемся на мосты, Крючок насадим к ловле!» Он к удочке приставил сук, Была коротковата, Достал он крюк без мук и вдруг Столкнулся тут же с братом. И забросали — шум безумный! — Свинью камнями мигом. Но брат наделал больше шума, Скакнув с верхушки брига. Тут стаи рыбок налетели — У каждой зуб торчит: Он возбудил в них мягким телом Ужасный аппетит. «Пороть? — Его усвоят рыбы, Заучат на зубок Ответь про зубра без ошибок, Таков тебе урок». Донес тут ветер прямо к уху: «Помилуй, братик мой! За что служить чужому брюху, Кормить рыб на убой? Ведь отродясь я кушал всласть, Теперь меня едят, Здесь дивный клев, но я улов Хотел увидеть, брат: Косяк плотвы у головы, А окунь возле пят. Не как тогда — чужда вода, Как кит, планктоном сыт». А брат в ответ: «Средь страшных бед Мы оба, — говорит, — Судьба одна — и неспроста, Хоть ты решил топиться, Мой окунь на верху моста, А твой в воде резвится. Убью сома — тебя бьет сом, На нас с тобой — о мука! — Нащучен рок — от страха взмок: Ты станешь мокрой щукой». «Прошу, мой брат, — меня едят, Но лучше быть наживкой Мне для тебя — тащи любя Ту рыбу, в коей жив я». «Коль то форель — смогу скорей Поймать и даже взвесить, Коль это щука — одна с ней мука: Возиться минут десять». «Дан малый срок — чтоб сгинул рок, Чтоб брат твой не пропал». «Минут за пять — сраженье б дать, Но шанс ужасно мал». «Беда, когда кровь как вода, А сердце словно сталь». «Ах, пожалей — уж много дней Как я бесчувствен стал. Желанье сердца просто — поймать бы рыбы вдосталь, Но злоба все растет. С тьмой окуней — не стал добрей, Скорей наоборот». «Вернуться б в Твифорд, в нашу школу, Жить с розгой веселей!» «И так веселый — гонял в футбол он, Сиди средь карасей». В речной водичке — беспечней птички, Бездельник ты, игрок; Прозрачна леска и прелестна И лучше книжных строк. Лишь удочка над головой, Готовая упасть, Ты здесь пожил, корпел, учил — Уж научился всласть. Но где форель-старуха — курноса, с белым брюхом? (Не вспомню без улыбки.) Люблю я, брат, ее сто крат Сильнее прочей рыбки. Хочу к обеду, между прочим, Ее зазвать из речки, Коль жарко очень — черкну ей строчку И мы назначим встречу. Она не выходила в свет, Не знает обращенья, Кто как одет — и то секрет: Возьму ее в ученье. Доносит ветер: «злой», «любезный», «Страдаю пуще зверя», А брат же с логикой железной Ответил: «Я не верю». «Что-что? Прелестней плавать всюду, Чем вдавливаться в ил? Взгляни на блюдо, где рыбок груда, — Как натюрморт сей мил! Что? В грязной тине — тебе противно Их плаванье, мерцанье? Ах ты дурак! Ведь их пора Убить, не созерцая. Всяк пустослов устал от слов О красоте творенья: Как мчится птица — форель резвится, Ликуя от движенья. Так насладись, взирая ввысь, Живешь в прелестном зданье. Но слаще речь — как рыб подсечь, Чем вздор о мирозданье. Все говорят: кому дан ум, Тот любит божьи твари. Зачем же ум, когда нет дум, Как их ловить и жарить». «Дом и друзей — возьми скорей Из банки — денег груды, Противен кров средь плавников, Спаси меня отсюда!» Сестра из дома вышла смело, Чтоб братьев повидать, Когда ж узрела — как плохо дело, То начала рыдать. «Что за наживка на крюке? Скажи мне милый брат!» «Трубастый голубь там в реке Молчит, а я не рад». «От голубя напрасно ждешь Ты песенок, к тому же На голубятню не похож Загон, где я погружен». «Что за наживка на крюке? Скажи мне милый брат!» Он крикнул: «Младший брат в реке. О горе мне и ад! Я зол. И звать пора Мне смерть, и не одну. Прощай, прощай сестра, А я пошел ко дну». «Когда же ты придешь назад? Скажи мне, милый брат! Ведь блюда с рыбою стоят И ждут, что их съедят». И сердце вдруг разорвалось, И молвила печально: «Один промок насквозь-насквозь. Другой — придет ли к чаю?» (1853)

Леди ковша

Он вечером допил фиал И на холме, как царь, стоял И совершил свой путь к Морскому Параду с грустью и тоскою. (То есть к отважным Морякам, Что «маршируют по волнам», Точнее — здесь виднелась гавань Для тех, кто не умеет плавать.) Итак, он в город шел блуждая, Аллеи шагом измеряя, А путь домами так стеснен, Что кажется, они поклон Друзьям через дорогу шлют: «В бой, друг! Увидимся мы тут». Прошаркал лестницей крутой, Парящей в небе над землей, Сюда взойдут бедняк, богач И время — медленно, не вскачь. Он был внимателен к наряду, На волосах его — помада, И был — лентяи подтвердят — Наиредчайший в мире франт. Все, видя, как идет он томно, Родов стариннейших потомком Его сочли, не зная — он В кухарку — да, в нее влюблен! Он на брегах стоял, вдыхая Беспечность зыбких волн без края, Внимая, как напевен шквал, Печаль здесь преодолевал. (1854)

Причитания

«Доверившись „Хильде“ Пропала под Уитби, А звали Матильдой, У меня ж с горя рак и тик. „Голиаф“, захвати! Мое горе азартно, И не, — сказал плакальщик, — Пройдет и до завтра. Называла „мой Ослик“, (Вам меня не понять), И подумал я после, Что должна ж подождать. Шел я следом везде, Когда — помните ль — я Вдруг подумал: а где Булавка моя? Костюмер же неряха — рукою в паштет. Я тебя потерял И обратный билет». Она думает: «Сэр, Вы смешны». — «Там, на „Хильде“, Потерял несессер И тебя, о Матильда!» Булавку взял, что в галстук вдета, И положил в карман жилета. И, голову прижав к руке, Уснул, устав, прям на песке.

Она — воспетый ему бред

[Рукопись этого трогательного фрагмента была найдена среди бумаг хорошо известного писателя, автора трагедии «Это Вы или Я?», а также двух популярных романов — «Сестра и Сын» и «Наследство племянницы, или Благодарный Дед».]

Она — воспетый ему бред (Я не хвалюсь напрасно); А если у него рук нет, Что может быть ужасней? Вы посетили ее дом, Ко мне зашли непрошено. Она, хоть в облике ином, Все та же, что и в прошлом. Никто не скажет нам о всех, Кто толпами ходил, И потому, в автобус сев, Ногами семенил. За правдой — ей и слово вторит — Он не ходил доселе, Когда ж она ход дел ускорит, Что будет с вами всеми! Ей дали — раз, мне дали — два, Три дали нам двоим. Все от него вернулось к вам, Хоть было все моим. Когда бы мы имели шанс Участвовать в истории, Сказал бы — на свободу вас, Как мы — вы на просторе. Не должен знать, короче, Что ею он любим. Секрет такой от прочих Мы верно сохраним.

Фотографии экстраординарных событий

Школа молока с водой
Она, не вняв моим мольбам, Неравнодушна к волосам И рвет их мне. Ах, где краса! Она слепа и не мудра, Но как-то раз была добра, Жизнь изменяет ум и нрав.
Школа ума и факта
Я сватался — отказ в ответ Лишь получил. «Но это ж бред!» — Ей говорю. Она мне: «Нет». Но мир стоит, как был устроен, И если б мог — уж не настроен Вновь свататься — так лучше втрое!
Немецкая школа, или школа конвульсий
От факелов спасаюсь бегством, И атом мечется средь бедствий, А мозг мой жжет огонь небесный. Ее душа кремень, гранит, Меня ее взгляд опалит, Мой рок со смертью насмерть слит.