UR.ANUS
Пять поэм
вернуться

Низами Гянджеви
Шрифт:

Сказка

Начала: «В земле славянской был когда-то град, Разукрашен, как невеста, сказочно богат. Падишах, дворцы и башни воздвигавший в нем, Был единой, росшей в неге, дочери отцом, Околдовывавшей сердце, чародейноокой, Розощекой, стройной, словно кипарис высокий. А вздохнет — и кипарисом всколыхнется стан, Лик прекрасный разгорится, как заря румян. Не улыбкой сладкой только и красой она,— Нет, — она в любой науке столь была сильна, Столь искушена, что в мире книги ни одной Не осталось, не прочтенной девой молодой. Тайным знаньям обучалась; птиц и тварей крик Разумела, понимала, как родной язык. Но жила, лицо скрывая кольцами кудрей, Всем отказом отвечая сватавшимся к ней. Та, которой в мире целом равной не сыскать, Разве станет о безвестном женихе гадать? Но когда молва по свету вести разнесла, Что с высот Ризвана к людям гурия сошла, Что ее луна и солнце в небе породили, А созвездья и планеты молоком вскормили,— Каждый был великой страстью к ней воспламенен, И мольбы любви помчались к ней со всех сторон, Взять один пытался силой, золотом другой, Ничего не выходило. Падишах седой, Видя дочки непреклонность, выбился из сил, Но спастись от домогательств средств не находил. А красавица, которой был на свете мил Только мир уединенья, чьей душе претил Пыл влюбленных, отыскала гору в тех краях — Крутобокую, с вершиной, скрытой в облаках. Замок на горе воздвигла, где клубится мгла… Скажешь ты: на круче горной выросла скала. И она отца просила — отпустить ее. Тот, хоть не желал разлуки, детище свое Отпустил: как соты меда, спрятал в замке том, Чтоб назойливые осы не влетали в дом. Этот замок над обрывом каменным стоял, В небо бронзовые башни грозно он вздымал. В высоте над облаками он витал, как сон, Опоясан пропастями, крепко защищен. И оттоль княжна разбою тропы заперла, Глотки алчные заткнула, хищных изгнала. Но когда в том замке стихли все тревоги в ней, Диво-дева отвратила душу от людей. И поставила у входа в горное нутро Много грозных талисманов, созданных хитро. Из гранита и железа — замка сторожа Высились, мечи в ладонях кованых держа. Смельчака, который входа в замок тот искал, Талисман — меча ударом — тут же рассекал. А врата твердыни, к небу высившей отвес, Для людей незримы были, как врата небес. И была хозяйка замка — пери красотой — Рисовальщицей китайской царской мастерской. Челке гурии подобный — был калам ее Полем раковин, дающим перлам бытие. И княжна однажды краски и калам взяла, В рост на белый шелк свой образ светлый нанесла. На шелку, как бы из света, тело соткала, И в стихах прекрасных надпись, как узор, сплела: «Если в мире кто желает мною обладать И твердынею, которой силою не взять, Пусть, как бабочка, бесстрашно он летит на свет, Пусть он будет храбрым. Места здесь для труса нет. Пусть вся жизнь на трудный будет путь устремлена, И четыре ты условья соблюди сполна: Имя доброе, во-первых, доброту имей. Во-вторых, умом раскинув, победить сумей Чары грозных талисманов, ставших на пути. В-третьих, — коль, разрушив чары, сможешь ты пройти, То найди ворота. Мужем станет мне лишь тот, Кто ко мне не через крышу, через дверь войдет. И четвертое: направься в город. Буду там Ждать тебя я и загадки трудные задам. Только тот, кто все условья выполнит вполне, Только тот отважный витязь мужем будет мне. Но погибнет тот, кто, взявшись, дела не свершит. Пусть он был велик, — унижен будет и убит». К городским воротам лунный образ прикреплен, Кто его хоть раз увидел — навсегда влюблен. И молва о нем все страны мира обошла, Вновь князей и падишахов с места подняла. Бросив трон, презрев величье, из любой страны Скачут, притчей необычной воспламенены. Этих нрав сгубил горячий, молодость — других. Всякий жизнь бросал на ветер. И не стало их. Всюду строится из камня городов стена,— Этот город окружила черепов стена. Некий юноша в то время благородный жил, Хитроумный и прекрасный, смелый, полный сил. Для его стрелы добыча — что онагр, что лев, Как-то, жаждою охоты в сердце возгорев, Он поехал в поле — сходен с юною весной, Увидал волшебный облик девы над стеной, Но, прекрасный женский облик с головы до пят Окружая, угрожая — головы висят. «Как бегу? Куда укроюсь, — юноша вздохнул,— От жемчужины, хранимой стаею акул? Если страсть моя от сердца прочь не отойдет, Голова на плахе жертвой страсти упадет. И хоть облик тот прекрасный душу мне томит, Но змея лежит у клада, пальму шип хранит. Коль не унесешь из плена голову свою, Оцени не выше тлена голову свою! Нет! Навстречу мощным чарам грозной красоты Не ходи без чар сильнейших, иль безумен ты. Нет! Сперва такое средство должен я найти, Чтобы мог свою отару от волков спасти. Что ни день пройдет, то с плахи голова падет, А палач ее насадит на кол у ворот. К двери тайны подбирал он тысячи ключей. Нить в руках держа, искал он кончика у ней. Находил концов у нити сразу тысяч сто, Где ж один и настоящий, не сказал никто. Он наперсников повсюду мудрых стал искать, Кто помог бы этот узел хитрый развязать. Он искал, забыв про гордость, друга… Наконец Услыхал — есть заклинатель дивов и мудрец, И старик его заветным знаньем подарил. И всезнающего витязь возблагодарил. В путь он выступил, одежды красные надев — Крови знак и гневных жалоб на небесный гнев. Ты сказал бы: в море крови плащ он обагрил, И глаза его горели, как в ночи берилл. Объявил: «Не для себя я путь пробить хочу, Я за кровь ста тысяч храбрых отомстить хочу!» Вот за городской чертою, под пятою гор, Пред железным замком девы он разбил шатер. И едва о том в народе протекла молва, Что явился юный мститель мужественней льва,— Всяк ему в великом деле помогать хотел, Чтоб скорее он чудесным замком овладел. Так заботами народа и умом своим Он облекся, как надежным панцирем стальным. И затем идти на подвиг разрешенья он Испросил у падишаха, как велел закон. Вот в ущелье талисманов удалец шагнул, Брешь пробил и заклинанье первое шепнул. Разом чары талисмана первого разбил, Связи прочих талисманов он разъединил. И искать в стене ворота начал он, ремянной Колотушкой ударяя в шкуру барабана. Вслушался, как отдается звук вокруг стены. И по отзвуку ворота были найдены. Откликаясь барабану, пел подземный ход. Он подвел подкоп и выше к створам тех ворот. Лишь о том хозяйка замка мудрая узнала, Тут же человека с вестью к витязю послала: «Я тебя в дому отцовском повстречать хочу,— Я загадками твой разум испытать хочу. У тебя четыре тайны стану я пытать; Коль ответы на вопросы ты сумеешь дать,— О, навек тогда ты другом будешь для меня. И желанным и супругом будешь для меня». И когда свою удачу витязь увидал, Повернул коня и в город быстро поскакал. Шелк сорвал с ворот высоких и рабу вручил, Оживил в сердцах веселье, горе умертвил. Головы со стен на землю опустить велел, И оплакать, и с почетом схоронить велел. И, благословляем всеми, воротясь домой, Горожан велел к себе он звать на пир большой. И рассказывала дева все, что было с ней, Что судьба за это время совершила с ней. Вспоминала тех, что в битве сбиты ею были, Яму рыли ей и сами в яму угодили. О влюбленных, что отважно, словно львы, рвались И вотще теряли силы и теряли жизнь. Вот жених перед невестой сел лицом к лицу,— Мол, в какой игре лукавый спор придет к концу? Вот за витязем царевна стала наблюдать, Им, как куклою таразской, начала играть. Из ушей своих два перла вынула сперва И такие казначею молвила слова: «Гостю нашему два перла эти отнеси — И ответа на вопрос мой у него проси». И посланец не замедлил выполнить приказ. Гость объем жемчужин смерил, взвесил их тотчас. И из драгоценных перлов, что с собой носил, Три других, подобных первым, сверху положил, Дева-камень, вместо первых двух увидев пять, Взявши гирьку, также стала вес их измерять. Взвесив и узнав, что равен вес у пятерых, Той же гирькой раздавила, в пыль растерла их. Пыли сахарной щепотку бросила туда, Все смешала и послала гостю вновь тогда. Но ему была загадка трудная легка, У прислужника спросил он чашу молока, Сахар с жемчугом в ту чашу всыпал, размешал. Принял все гонец и чашу к госпоже помчал. Этот дар пред ней поставил. Выпила невеста Молоко, а из осадка замесила тесто. И на пять частей, по весу равных, разделила. И сняла свой перстень с пальца и гонцу вручила. То кольцо надел на палец витязь и в ответ Отослал пославшей перстень — дивный самоцвет, Яркий, чистый и блестящий, как полдневный свет, Изнутри лучил он пламень, блеском был одет. Этот камень положила дева на ладонь, Ожерелье распустила. Яркий, как огонь, Самоцвет в нем отыскала, первому во всем Равный, блещущий во мраке солнечным лучом: Третьего не подобрать к ним, их не подменить: На одну их нанизала золотую нить. И когда на них разумный взоры обратил,— Самоцвет от самоцвета он не отличил. Дать себе он голубую бусину велел, С самоцветами на нитку бусину надел. Воротил их той, что с пери спорит красотой. Та же — бусину на нитке видя золотой — Сладко рассмеялась, губок распечатав лалы,— Бусину на ожерелье тут же навязала, Самоцветы в уши вдела и отцу сказала: «Встань, отец, и делай дело, — спор я проиграла! Две жемчужины послала я ему сначала: «Жизнь — два дня лишь! Понимаешь?» — я ему сказала. К двум моим он три прибавил. Это говорит: «Если даже пять — так тоже быстро пролетит». Я растерла и смешала сахар с жемчугом И в ответ ему послала сахар с жемчугом. Пыль жемчужная, что с пылью сахарной смесилась, Означает жизнь, что сильной страстью омрачилась, Оторвать их друг от друга, разлучить нельзя, Ни заклятьем, ни наукой отделить нельзя. В чашу молока тогда он всыпал эту смесь, И на дно тяжелый жемчуг опустился весь, И растаял легкий сахар в чаше молока. И была ему загадка трудная легка. А как молоко из чаши этой испила, Я себя пред ним дитятей малым назвала. А когда ему я перстень свой отослала, Тем на брак со мной согласье витязю дала. Самоцвет мне дав бесценный, он хотел сказать, Что ему во всей вселенной пары не сыскать. Я вернула вместе с первым равный самоцвет. «Видишь, мы с тобою пара», — мой гласил ответ. К самоцветам этим третий подбирать он стал, Третьего ж на белом свете он не отыскал, Бирюзой меня решил он чистой одарить, Чтобы счастье от дурного глаза защитить. И украсилась я тою светлой бирюзой, Пред его склонилась волей, словно пред судьбой». Шах, увидев, что объезжен конь и укрощен, Что под плеткой сыромятной выровнялся он, По обрядам брачных празднеств, тут же поутру Приготовил все, рассыпал сахар на пиру. Как звезду Зухру Сухейлю, отдал дочь свою. Пир устроил несказанный, как пиры в раю. Благовоньями в чертоге пол осыпан был. Там он кипарис и розу рядом посадил. Вот последний гость покинул падишахский дом. Витязь наконец остался с милою вдвоем. И когда искавший лалы россыпей достиг, Умирал и воскресал он в свой предсмертный миг, Целовал в ланиты, в губы он стократ ее, Он покусывал то финик, то гранат ее. Жил он в радости с любимой, лучших не просил. Цвета щек ее — он платья красные носил, Ибо в первый день успеха, в белый день надежды, Предзнаменованьем выбрал красные одежды, Ибо тою красотою он рассеял мрак. Он всегда имел убранство красное, что мак. «Шах в багряных бармах» — был он прозван потому, Что в багряном цвете радость выпала ему. Красный цвет красою блещет, коей в прочих нет, Этим лал ценней алмаза — алый самоцвет. Если красоты телесной в мире ищешь ты, Помни: розы щек — основа всякой красоты. Роза лучшая не будет ханшею садов, Если нет у ней горящих кровью лепестков!» А когда рассказ царевна кончила чудесный, Словно россыпь роз, зарею вспыхнул мрак небесный. И лицо Бахрама в этом блеске алых роз Стало красным, с ароматным сходно соком роз. Он к славянской красной розе руку протянул, Обнял стан ее и в неге близ нее уснул.

Повесть пятая. Среда

Магрибская царевна

В среду, только озарилась солнцем высота И блеснула бирюзою неба чернота,— В бирюзовом одеянье к башням голубым Шах направился — призывом сладостным томим. День был короток, да долог про него рассказ. Только в черном покрывале полночь поднялась,— Попросил Бахрам царевну сказку рассказать. И сняла луна Магриба с повести печать,— Молвила: «У шаха стремя держит небосвод, Круг созвездий славословье перед ним поет. Я и сотни дев прекрасных — пери красотой — Рады целовать, о шах мой, прах перед тобой. Пред тобою, перед чистым родником живым, Торговать не подобает уксусом простым. Коль мою ты благосклонно выслушаешь речь, Я могла б тебя одною повестью развлечь».

Сказка

«Жил один купец в Египте — именем Махан, Золотой луне подобен, строен и румян. Красотой, умом, богатством, как Юсуф, блистал. Тысячу отважных тюрков стражей он держал. Так Махана все любили, что в саду своем Каждый рад бывал устроить в честь его прием. Некий знатный горожанин раз к нему пришел, В загородный сад свой гостем юношу увел. В свежем том саду, друзьями тесно окружен, Целый день вином, беседой утешался он. Пир их был великолепен и прекрасен сад, А друзья его прекрасней были во сто крат. Вслед забаве их забава новая ждала, Что ни час, то лучше прежней смена блюд была. Вот и полночь мускусное знамя подняла, Серебро смолой покрыла и луну зажгла. Но в стемневшей чаще сада продолжался пир, Сладким звуком флейт и песен оглашался пир. Будто гости саду сердце отдали в залог, Обновлял сердец веселье пенных вин поток. Ярко озаряла небо полная луна, Лучезарностью — полудню ночь была равна. И Махан, разгоряченный чарами вина, Увидал: луну качает быстрая волна. Он побрел, шатаясь, в чащу — от вина тяжел. Заплутался. К незнакомой роще пальм пришел. И увидел человека он вдали сквозь тьму. Этот человек с приветом подошел к нему. Внешность же его знакома юноше была,— Вел он за морем с Маханом общие дела. Сразу друга по торговле в нем Махан узнал И воскликнул: «Как! Откуда ты сюда попал?» Молвил тот: «По завершенье дальнего пути — Не терпелось мне, — тебя я захотел найти, Рассказать, что свыше меры наши барыши. Ты мне будешь благодарен — знаю — от души! Я не рано с караваном к городской стене Подошел. Ворота были заперты, и мне Перенесть пришлось богатства позднею порой В караван-сарай, лежащий за градской стеной, В темном поле. И, оставив стражу при тюках, Я к тебе пришел, проведав, что ты здесь в гостях. Вовремя тебя нашел я: о, пойдем со мной, Не замедлив! Мы, возможно, в темноте ночной Грузы в город переправим, пошлин избежим!» И Махан был рад богатству и пошел за ним. Тайно отперли калитку. И — как вихри взвились — Понеслись… Пока две стражи ночи не сменились, Быстро, быстро — друг Махана впереди шагал, А Махан, как пыль от пяток, позади бежал. Уж последние остались за спиной дома. И пустыня перед ними, и ночная тьма. «Что я — сплю? — Махан подумал. — Близится рассвет, И сейчас от нас до Нила сотни гязов нет! Пройдена дорога нами пятичасовая, А до сей поры не видно караван-сарая; Лишь пустыня перед нами, и над ней — туман». И еще Махан подумал: «Может быть, я пьян…» Мчались так они, покамест первый не пропел Вдалеке петух. Последний призрак улетел По следам дремучей ночи, снов растаял дым. И внезапно стал Махану друг его незрим. Увидал Махан смущенный: сбился он с пути. Сразу отказались ноги вдаль его нести. Догорающей свечою юноша упал, Плача, наземь и до полдня жаркого проспал. А от солнечного зноя голова его Раскалилась жарче муки той, что жгла его. Сел, пустыню воспаленным взором он обвел, Сада роз искал глазами, сада не нашел. Будто собственное сердце в ранах видит он — Тысячей пещер изрытый видит горный склон, И змея в пещере каждой — больше, чем дракон, Он бежать хотел, но страхом силы был лишен. Ногу ставит на дорогу, а нога тяжка, Как свинец; в пути безвестном нет проводника. Брел он и пугался тени собственной своей. Вот расставил свой треножник властелин ночей. Снова тьма деяний черных образы сплела,— Дню-белильщику до света отдохнуть дала. У пещерного упал он черного жерла, И в глазах его былинка каждая ползла, Как змея. Лежал он долго, памяти лишен. Звуки голоса живого вдруг услышал он, И, открыв глаза, увидел двух людей вдали. Женщина с мужчиной ношу на плечах несли. И, лежащего увидя на своем пути, Сразу поспешил к Махану путник подойти. Он купца окликнул: «Кто ты и откуда есть?» Тот сказал: «Я иноземец, погибаю здесь, Хоть меня Маханом мудрым прежде всякий звал». Путник вновь спросил: «А как же ты сюда попал? Людям здесь бывать опасно. Дивы здесь живут. Даже львы, встречаясь с ними, в ужасе ревут». И тогда Махан воскликнул: «Кто ты — я не знаю: Добрый человек иль демон! Богом заклинаю, Дело человеколюбья ныне соверши, Выведи меня отсюда! Скорбь моей души Утиши! Вчерашней ночью в сладостных садах На ковре в садах Ирема я сидел в гостях. И когда свой ум затмил я чашей пировой, Мне явился некто, молвив: «Я товарищ твой», Он привел меня из рая в ад. А только день Наступил — мой друг растаял, как ночная тень. То ли — в дружбе нерадивый — промах совершил, То ли в злобе против нашей дружбы погрешил… Дело доброе, прохожий, соверши — молю! В город верную дорогу укажи — молю!» Молвил путник: «Ты от верной гибели ушел. Дива, страшного для смертных, человеком счел. Этот див — «Хаиль пустынный». Он с пути сбивал Сотни путников. В пустыне каждый погибал. Но твои друзья мы оба. Мы спасем тебя, Сбережем в пути и в город приведем тебя. Так мужайся! Встань меж нами, веселей шагай По дороге шаг за шагом! Лишь не отставай!» И поплелся шаг за шагом им вослед Махан. А когда петух рассвета грянул в барабан И ударило в литавры утро на верблюде,— Без ключа темницей темной стали эти люди И растаяли, как тени… А Махан упал, Изнуренный, и до полдня на песке проспал. Встал Махан, побрел по склону, ужасом томим. Видит: скалы, — львов и тигров логово пред ним. Шел, теряя силы, ибо не имел еды, Кроме воплей и страданий, кроме слез — воды. Истомленный, не решался он прервать пути. По пустыне без дороги продолжал брести. И когда небесный белый купол черным стал, В яму вполз и до полночи в яме он проспал. И далекий конский топот в полночь услыхал. На коне горячем всадник по степи скакал, В поводу держал другого доброго коня, С буйной гривой и закосом глаз, как два огня. Подскакал, к Махану всадник взоры обратил. «Эй, хитрец, сидящий в яме, кто ты? — он спросил.— Что ты ждешь? Коль скажешь правду — пощажу тебя, А солжешь — мечом вот этим поражу тебя!» И затрепетал от страха перед ним Махан. Быстро горсти слов рассыпал, как мешок семян. Молвил он: «О гордый всадник, выслушай раба!» Все поведал, что с ним злая сделала судьба, Как в пустыне беспредельной заблудился он. Всадник был его рассказом сильно изумлен, Молвил: «За тебя молитву, друг, я произнес! Знай, что ты от двух чудовищ голову унес. Это гули-людоеды, самка и самец, По степи тебя кружили, чтобы наконец Съесть тебя живьем в ужасном логове своем, Но промедлили. Спасен ты первым петухом! Знай: Хала прозванье самки, а самца — Гила. Поблагодари светила, что избегнул зла. А пока ты жив, отсюда убегай со мной. Вынесет тебя из ада конь мой заводной. Но в пути храни молчанье. Повод подтяни, От меня не отставая, скакуна гони». Всадником могучей птицы злополучный стал: Так скакал, что за собою ветер оставлял. Путь они в ущельях грозных миновали длинный, Наконец с горы открылась их глазам долина. Как ладонь гладка, просторна. И со всех сторон Раздавались песни, руда и барбата звон. «К нам иди, прекрасный!» — справа голоса слышны. Слева крики: «К нам! За чашу — гость чужой страны!» Не цветы и не деревья, — нет! В долине той Гуль на гуле громоздились черною горой, Дивов тысячи на дивах, копошась, сидели, Подымая вой. Другие лезли из ущелий. Словно смерчи, головами к тучам взметены, Как огромные пиявки, длинны и черны. Так плясал их сонм ужасный, так рукоплескал, Так вопил, что мозг от шума в черепе вскипал. Что ни миг, то шум сильнее, вой и плеск страшней, Через час вдали блеснули тысячи огней. И толпа громадных, страшных чудищ подошла. Губы как у негров. Платья, шапки как смола. Каждый с хоботом, с рогами, — сразу — бык и слон. Каждым чудищем горящий факел принесен. Каждый безобразен, словно адский страж. Клубясь, Вылетало пламя — только див разинет пасть. Пели все они, в трещотки черные треща, И вокруг плясали скалы, в лад рукоплеща. Громче взвыла, заплясала дивов черных рать. Под Маханом злополучным начал конь плясать. В страхе он на пляшущего скакуна взглянул. Увидал, что конь кривые крылья развернул. Увидал беду и горе под собою он: Семиглавый и двукрылый был под ним дракон. Словно осенивший землю свод семи небес, Сделался семиголовым этот див иль бес. Заплясал дракон крылатый, разыгрался — лют. Топал он и извивался, словно длинный кнут. А Махан был как валежник, что потоком вод Бурный силь в весенней балке с крутизны несет. Сокрушенным и бессильным злополучный стал,— Так его дракон свирепый вниз и вверх швырял. Вверх подбрасывал, — и снова на лету сажал Юношу себе на шею, и трубил, и ржал. Издевался над Маханом — на сто сот ладов. А когда раздался голос дальних петухов И раскрылся львиным зевом алый край небес, Этот змей семиголовый, словно тень, исчез. Хор чудовищ стих, умолкли руд и барабан, И отклокотал в долине черных гулей чан. И Махан, упав на землю, память потерял. Словно ранен был смертельно, словно умирал. И без чувств, не помня — где он, что творится с ним, Он лежал в пустыне, солнцем яростным палим. А когда от зноя полдня голова вскипела, Воротилась жизнь в больное, страждущее тело. Поднялся Махан, стеная, и глаза протер. Огляделся он, увидел лишь степной простор, Слева — даль пустынь, а справа — скал бесплодный скат. Все кругом, как кровь, багрово-знойно, словно ад. Как ковер пред казнью стелют кожаный у ног И палач угрюмый сыплет на него песок, Так же, только знак для казни подал полдня взор, Был песок насыпан, постлан кожаный ковер. На усталой шее чудом разорвав аркан, Выход с площади погибших отыскал Махан. Зелень свежую скиталец, воду увидал. Сердцем был от горя стар он, снова юным стал. Напился воды, умылся и, хвалу судьбе Вознеся, для сна пещеру стал искать себе. Тысячеступенный кладезь в глубине пещерной Отыскал. Лишь тень спускалась в кладезь тот, наверно. Как Юсуф, в глубокий кладезь опустился он И, дойдя до дна, мгновенно погрузился в сон. Ты б сказал: достигла птица своего гнезда. В безопасности улегся там он. А когда Выспался, во мрак пещеры вглядываться стал, Будто образы на черном шелке увидал. Разглядел, что раскололся той пещеры свод, А луна с ночного неба в щель сиянье льет. Начал расширять отверстье, и сквозь потолок Вскоре голову наружу высунуть он смог. Голову в дыру просунул и увидел сад, Свежих цветников учуял сладкий аромат. Свод разрыл еще, на волю выбрался совсем И увидел сад цветущий — словно сад Ирем. Сад мерцал, сиял, лучился — в лунный свет одет. Думалось: деревьям свежим в нем и счета нет. И к плодам он потянулся, рдеющим в листве, Эти ел, а те рассыпал по сырой траве. Вдруг: «Держите вора!» — слышит он громовый крик. Гневный, яростью кипящий, выбежал старик, На плече держа дубину. «Кто ты? — заорал.— Как ты, див, плоды крадущий, в сад ко мне попал? Как посмел ты? Здесь немало прожил я годов, Но не ведал беспокойства от ночных воров! Кто такой? Что ты такое? Как тебя зовут,— Говори по правде. Помни: я во гневе лют». Обмирал Махан от страха. Он сказал: «Беда Надо мной стряслась. Невольно я попал сюда. Заблудившегося призри! Не гони в беде, Чтоб тебя за гостелюбье славили везде!» Оправданиям Махана гневный внял старик. Подобрел его суровый бородатый лик. В сторону свою дубину старец отложил И, усевшись перед гостем, ласково спросил: «Расскажи, что ты изведал в странствиях твоих, Сколько ты обид увидел от глупцов и злых?» Увидал Махан, что старец гнев сменил на милость. Рассказал он по порядку все, что с ним случилось; Как, блуждая, попадал он из беды в беду: Ночь — горел в огне, другую — замерзал во льду. Как на верном очутился наконец следу, Как от бед укрылся в этом сладостном саду. Молвил старец изумленный: «Мы должны судьбу Возблагодарить и небу принести мольбу, Что от чудищ, подлых нравом, ты освобожден И от горя этим добрым кровом огражден! Ты с себя, злосчастный, сбросил цепи наважденья, Заповедного достиг ты места избавленья. А лежит за этим садом дикая страна, Зелени, воды и жизни лишена она. Ты, счастливец, чудом спасся от великих бед! Джинны здесь живут и дивы; каждый — людоед. В лжи — бессилье. Только в правде — божья благодать. Чудеса от наважденья должно отличать. Вижу я — простосердечен по природе ты. Жертвой лжи бывают люди, что душой просты. Злобный дух в ночной пустыне на тебя напал И, твоим воображеньем овладев, играл. Но коль позади осталась призраков страна, Не глотай осадок, выпей чистого вина! Этой ночью ты как будто заново рожден, Из иного мира наземь снова приведен. Вот богатый сад — награда за твои мученья. Я же — сам хозяин сада, в этом нет сомненья. Каждый кустик тут я знаю. Эти все плоды Мною взращены с любовью. Лучшие сады Поясов земных мне дали саженцы дерев, Самых щедрых в пору сбора сладостных плодов. Прокормился б целый город их осенним даром. У меня в саду обширный есть дворец с амбаром. Словно обмолоченные зерна на току, Горы золота хранит он и — мешок к мешку — Жемчуга и самоцветы пламенней огня… Я богат, и только нету сына у меня. Но, на счастие, с тобою повстречался я, И к тебе, как к сыну, сердцем привязался я. Если ты захочешь сыном стать мне — о, тогда Полноправным властелином ты войдешь сюда! Завтра ж на твое я имя все переведу, Чтобы ты, вкушая негу, жил в моем саду. А захочешь, и невесту я тебе найду; Отведу от милых сердцу всякую беду, И служить я буду вашим прихотям любым. Коль согласен, дай мне руку, — договор скрепим!» И Махан сказал: «Как можешь это говорить? Может ли терновник сыном кипариса быть? Но когда меня ты верно примешь в сыновья, То — поверь — тебе примерным сыном буду я!» Радостно поцеловал он руку старика. Радостно ему сказал он: «Вот моя рука!» И старик Махана руку быстро ухватил, Дал обет ему и клятвой договор скрепил. Молвил: «Встань». Махан поднялся. И повел его Старец в глубину густого сада своего. Ввел его в чертог высокий: стены в нем и пол — Мрамор, а суфа коврами крыта, как престол. Галерея в нем просторна; и, как свод, над ней Переплет ветвей платанов, ив и тополей. Водоем блестит под сводом. И звездой своей Небосвод целует кольца медные дверей. Широковетвящееся — над суфой стояло Дерево сандаловое. До земли свисало Благовонное убранство листьев, как пола Занавеса. На развилье мощного ствола, Там, где ветвь от ветви толстой в сторону ушла,— В высоте тахта из досок сделана была. На тахте — ковры, подушки, словно ложе хана, Как листва сандала мягки и благоуханны. И старик сказал: «На это дерево залезь; Отдохни пока с дороги. Если пить иль есть Пожелаешь ты, — там скатерть с белым хлебом есть, И кувшин с водой лазурной. Оставайся здесь, И — покуда не вернусь я — терпеливо жди, Из опочивальни этой наземь не сходи. Кто б ни говорил с тобою — ухо уклоняй, Кто б ни соблазнял — соблазны молча отгоняй. Ни на чей вопрос лукавый — слова не роняй. А не стерпишь — сам тогда ты на себя пеняй. Лишь когда назад приду я, — зорче ты вглядись И уверься — я ли это. И тогда спустись. Я пойду, тебе покои во дворце устрою. Клятва крепкая — навеки — меж тобой и мною; Молока и меда наши обещанья чище, И теперь мое жилище — и твое жилище. Берегись дурного глаза нынешнюю ночь… Утром отойдут навеки все несчастья прочь». Так старик его наставил, слово с гостя взял, И исполнить наставленья гость пообещал. Там ременная свисала лестница с ветвей. «Подойди, — сказал хозяин, — и взберись по ней! Будь сегодня ремненогом, [321] а потом ремни Эти длинные с собою кверху подтяни. Опоясайся сегодня кожаной змеей, Чтоб никто шутить не вздумал снова над тобой. Утром ты доволен будешь! Хоть халва у нас С вечера была готова, — есть нельзя сейчас». Разговор старик закончил и пошел домой, Чтобы гостю приготовить во дворце покой. Гость на дерево взобрался, лестницу убрал. Там сандал листвою свежей так благоухал, Что, когда Махан из легких воздух выдыхал, Он, как ветер, ароматы миру посылал. Сверток хлебцев золотистых и лепешек белых Развернул, почуяв голод, путник и поел их. Из прохладного кувшина, что студил ночной Ветер, жажду утолил он чистою водой. И на той тахте румийской, под густой листвой, На ковре китайском, мягком он нашел покой. На руку облокотился; озираться стал. И вдали семнадцать ярких свеч он увидал. Шли красавицы по саду, светочи несли. Преклонился бы пред ними каждый до земли. Светочи в руках у каждой, платья их богаты. Полотно скрывает розу, кисея — гранаты. Шли — стройны, светлы, как свечи, озирая мир. На суфе они уселись за веселый пир. Столько блюд, напитков столько — знает только Ледяной шербет с шафраном и гранатный сок. Там барашек был, поенный только молоком, И откормленная птица, и форель, и сом; Хлебы — камфоры белее и светлей луны, Как спина и груди гурий, мягки и нежны. О пирожных не умолкла до сих пор молва. Сахарная напоследок подана халва. И когда на стол такие блюда принесли,— Словно мир, где все явленья чудо, принесли,— Госпожа невест сказала девушке одной: «Чувствую я: скоро четом станет нечет мой. На меня алоэ дышит, от сандала вея. К дереву сандаловому подойди скорее. Так иди и к нам пришельца ласково зови. Молви: «Ждет тебя подруга, полная любви; Стол накрыт, поставлен кубок чистого вина; Но без гостя не коснется вин и яств она. Поспеши, вкуси блаженство от союза с ней. Не держи ее в оковах, приходи скорей!» К дереву сандаловому дева подошла. Узок рот ее, а просьба широка была. Отворив уста, запела, словно соловей. Как цветок с куста, Махана сорвала с ветвей. Речь посредницы услышав, он пошел за ней. Сам посредника искал он для любви своей. Но как только пред соблазном душу он открыл, Тут же предостереженья старца позабыл. И любовь метлой с дороги стыд и долг смела. И Махан к луне спустился, что его ждала. Груди мягче молодого творога у ней, Слаще сахара и меда, молока нежней. Яблоки ланит — услада для живых сердец, Где под кожей — сок багряных роз и леденец. Вся она как ртуть живая или как ручей, А глаза светлей и ярче пламенных свечей. Средь подруг своих сияет, как свеча, она, Взглядом насмерть поражает без меча она, Полною луной блистает, горяча, она, Двери сердца отмыкает без ключа она. Во сто тысяч раз в Махане страсть к ней возросла. Розу уст ее сосал он, как сосет пчела. И когда рука Махана стан ей обвила, Диво-дева застыдилась, взоры отвела. Но как розу прижимает к сердцу соловей, Он прижал Китая чудо ко груди своей. А когда взглянул на этот сладостный поток,— Он от ужаса дыханье перевесть не мог. Перед ним — от пят до пасти скаляся — сидит Порожденный божьим гневом адский дух ифрит. По рогам — свирепый буйвол, по клыкам — кабан. Не дракон — страшней дракона, это — Ахриман! От надира до зенита пасть его разъята; А спина — спаси нас боже! — как гора горбата. Словно лук, хребет зубчатый выгнут; рачья морда. На сто верст кругом зловонье от него простерто. Нос — как печь, где обжигают кирпичи огнем. Пасть — как чан, где известь гасят, чтобы красить дом. Губищи ифрит разинул, словно крокодил; Гостя ухватил, колючей грудью придавил, Целовал в лицо смердящей пастью, и душил Смертным дыхом, и, целуя, гостю говорил: «А-а! Ты в лапы мне попался! Грудь твою сейчас Разорву! Гулял сегодня ты в последний раз. Ты меня хватал руками, зубы в ход пускал, Ты мне нежный подбородок, губы целовал! Видишь: когти — словно копья, зубы — как ножи! Где еще такие зубы ты видал — скажи? Ах, как горячо сначала страсть твоя пылала, А теперь куда девалась? Почему пропала? Эти губы — те же губы, полные огня, Личико мое — все то же, так целуй меня! Не пируй в кругу коварных, где царит позор! Дома не снимай, в котором управитель вор!» Так шутил и издевался злобный див над ним, Хохотал, пускал из пасти то зловонный дым, То огонь в лицо Махану. И увидел он: Что красавицею было, то теперь — дракон. Среброногая внезапно стала вепреногой Гадиной — с хвостом воловьим, черной и двурогой. И, упав, под тем драконом он лежал, крича, Как дитя. Текла от страха из него моча. Но едва забрезжил смутно темный край небес И пропел петух далекий, сгинул черный бес. Ночь ушла, влача с собою черный шелк завес. Дымом унеслись виденья, пышный сад исчез. Ниц поверженный, лежал он у дверей дворца. Сокрушался, предавался горю без конца. И от зноя дня в сознанье он пришел. И вот Осмотрелся: горе! Видит свалку нечистот. Видит он на месте рая — раскаленный ад. Нет свирелей, лишь стенанья ужаса звучат. Ну, а то, что прошлой ночью он дворцом считал, Стало грудой безобразно взгроможденных скал. Стал кустарником колючим благовонный сад, А взамен суфы лишь камни голые лежат. Грудки птиц, плоды и спины жареных козлят Стали падалью зловонной, гнусною на взгляд. Стали руды и свирели тех ночных певцов Грудою костей верблюдов и степных ослов. Сделался гнилою лужей чистый водоем. Все, что с блюда золотого ел он за столом, И вино, что пил вчера он, это, — бог с тобой! — Это было только мерзость, и навоз, и гной. Вонью стал благоухавший на столе рейхан. Вновь запутался в невзгодах мученик Махан; Стал молиться. В путь пуститься сил он не имел, Но и оставаться в месте страшном не хотел. «Удивительное дело, — он себе сказал,— Это что за круг, в который я теперь попал? Прошлой ночью пировал я в сказочном саду, А сегодня вижу снова ужас и беду. Чем в руках пышнее роза, тем острей шипы. Вот так урожай приносят нам сады судьбы!» И Махан несчастный думал: «Лишь уйду от зла, Изберу я целью жизни добрые дела!» Брел он, горькими слезами щеки обливал, Каялся, что не всечасно справедлив бывал. Чистых вод достигши, слезы смыл и пот с лица. Униженно пал на землю и молил творца: «Вяжешь ты и разрешаешь! Боже, развяжи Узел бед моих, — дорогу к дому укажи! Указующий правдивым верные пути, Мне — идущему стезею темной — посвети!» Так, в молениях простертый, долго он лежал. Наконец, лицо поднявши, путник увидал Пред собою человека, — был он, как Нисан, Весь в зеленом, словно утро свежее, румян. И Махан спросил: «О, кто ты, в этот горький час Мне явившийся? О, кто ты, ясный, как алмаз?» Тот сказал: «Я — Хызр, скорбящий о твоей судьбе. Я пришел, благочестивый, чтоб помочь тебе. Донеслись твои обеты к сердцу моему, И они тебя доставят к дому твоему; Будь им верен! Крепче руку мне сожми рукой И закрой глаза — и снова через миг открой». В руку Хызра, не замедля, руку он вложил; И глаза свои зажмурил, и тотчас открыл. Там, откуда был впервые дивом уведен,— В том саду благословенном очутился он. Он открыл калитку сада, в свой дворец пришел, И друзей в молчанье, в скорби у себя нашел. Каждый в синей был одежде [322] — скорби знак по нем. Он о горестном поведал им пути своем. Люди, что его любили, с ним душой сжились, Милого оплакивая, синим облеклись. А Махан во всем согласным с ними быть хотел: Он лазурные одежды на себя надел. Цветом бирюзы до смерти был он облачен; Цветом времени покрылся, словно небосклон. Высота небес одежды лучшей не нашла. И лазурный шелк одеждой вечной избрала. У людей, что избирают цвет лазурный неба, Солнце на столе сияет, как лепешка хлеба. Голубой цветок, [323] что платье носит голубое, Сердцевиною имеет солнце золотое. И куда свой огнезарный лик ни устремит Солнце, — все цветок лазурный на него глядит, И любой цветок, что цветом голубым цветет,— «Поклоняющимся солнцу» Индия зовет». А когда луной Магриба сказ окончен был, Шах в объятия с любовью пери заключил.

321

Будь сегодня ремненогом… — Ремненог— нечистый дух, обитающий в пустынных местах. Это по виду слабый старик, ноги у него тонкие и гибкие, как ремень или плеть, стоять на них и ходить он не может. Завидев путника, он начинает жаловаться на жажду и просит взять его на спину и донести до воды. Стоит путнику согласиться, как он крепко обвивает его своими ремнями-ногами и начинает гонять по пустыне до тех пор, пока, выбившись из сил, путник не погибает.

322

Каждый в синей был одежде… — У Низами синий цвет — всегда цвет траура.

323

Голубой цветок… — Согласно комментарию, речь идет о голубом лотосе.

Повесть шестая. Четверг

Румийская царевна

День четверг ничем от века злым не омрачен, Муштари — планете светлой — древле посвящен. [324] Лишь сандаловый с зарею заклубился прах, В цвет сандаловый оделся утром славный шах. Из чертогов бирюзовых золотом тропы Он к сандаловым чертогам устремил стопы. И царевною румийской чистое вино, Словно гурией, Бахраму там поднесено. И пока не омрачился ясный небосклон, В том сандаловом чертоге веселился он. Только раковина ночи, встав из океана, Перлами наполнила пасть Левиафана, [325] — Ту, которая в прекрасном Руме расцвела, Попросил Бахрам, чтоб с сердца пыль она смела. Юная княжна морщинку согнала с чела И из финика источник сладкий извлекла. [326] Так сказала: «Дух вселенной жив душой твоей, Первый ты из падишахов, славный царь царей. Больше, чем песка в пустыне и воды в морях, Дней счастливых в этой жизни да получит шах! Ты, как солнце, свет даруешь, троны раздаешь. Я боюсь, что для рассказа слог мой нехорош. Все же, если сердцу шаха надобна утеха И шафрана съесть сегодня хочет он для смеха, [327] Я раскрою свиток — пусть он писан вкривь и вкось, [328] Может быть, развеселится мой прекрасный гость. Может быть, ему по вкусу быль моя придется, И запомнится, и в сердце долго не сотрется». Завершила славословье юная луна, И поцеловала руку шахскую она.

324

День четверг… Муштари… древле посвящен. — Муштари— планета Юпитер, она — покровитель четверга (ср. французское jeudi из Jovis dies — день Юпитера).

325

Только раковина ночи, встав из океана,// Перлами наполнила пасть Левиафана… — то есть наступила звездная ночь. Ночь сравнивается с раскрытой пастью чудовища, в которой сверкнули зубы-жемчуга.

326

И из финика источник сладкий извлекла. — То есть из ротика, сладостного, как финик, повела сладостные речи.

327

И шафрана съесть сегодня хочет он для смеха. — По представлениям тогдашней медицины, шафран прогоняет печаль, радует.

328

Я раскрою свиток — пусть он писан вкривь и вкось… — то есть красавица не умеет хорошо говорить на том языке, на котором говорит Бахрам, и просит прощения за ошибки.

Сказка

«Двое юношей, покинув как-то город свой, По делам торговым в город двинулись иной. Первый звался — Хейр, что значит — Правда. А другой? — Шерр, что значит — Кривда. Каждый в жизни шел стезей, С именем своим согласной. Путь их был далек. Хейр в пути свои припасы ел, а Шерр берег. Так, идя, они вступили через два-три дня В знойную пустыню, словно в полную огня Печь огромную, где бронза плавилась, как воск, В голове вскипал от зноя пышущего мозг. Ветерок степной ланиты обжигал огнем, Не было воды в пустыне, — ведал Шерр о том, И в дорогу мех немалый он воды припас И берег его, как жемчуг, не спуская глаз. Хейр пустыней шел беспечно и не ждал беды, И не знал он, что в пустыне вовсе нет воды. Он в ловушку, как в колодец высохший, попал. День седьмой уже дороги трудной наступал. Кончилась вода у Хейра. А у Шерра был Мех воды, что он от взглядов друга утаил. Видел Хейр, что Шерр коварный, полный водоем У себя воды скрывая, пьет ее тайком, Как благоухающее светлое вино. Он, хотя сгорал, палимый жаждою давно,— Губы до крови зубами начинал кусать, Чтоб язык от недостойной просьбы удержать. Так терзался Хейр, когда он на воду глядел, И, как трут, от лютой жажды иссыхал и тлел. Два прекрасных чистых лала он имел с собой, Их вода ласкала зренье блеском и игрой,— Так сияла ярко влага — в лал заключена. Но была усладой взгляда, а не уст она. Вынул Хейр свои рубины, Шерру предложил,— На песок, впитавший воды, камни положил. «Друг! Спаси меня, — сказал он, — от лихой беды! Я от жажды умираю… Дай глоток воды! Естество мое водою чистой освежи, А взамен — мои рубины в пояс положи!» А жестокий Шерр, — да грянет божий гром над ним,— Развернул пред Хейром свиток с именем своим. [329] Он сказал: «Из камня воду выжать не трудись, И, как я, от обольщений ты освободись. Без свидетелей рубины ты мне хочешь дать, Чтобы в городе на людях взять себе опять? Я не глуп! Я на приманку эту не пойду. Я, как див, кого угодно сам в обман введу. Сотни хитростей, хитрее, тоньше, чем твоя, Над хитрейшими когда-то сам проделал я. Мне такие самоцветы не накладно взять, Коих ты не сможешь позже у меня отнять!» «Молви, что за самоцветы? — Хейр его спросил.— Чтоб я за воду скорее их тебе вручил!» «Это пара самоцветов зренья твоего! — Шерр сказал. — И нет ценнее в мире ничего. Дай глаза мне и водою жар свой охлади. Если ж нет, — от сладкой влаги взгляды отведи И не жди! Не дам ни капли!» Хейр сказал: «Земляк! Неужель меня на муки и на вечный мрак За глоток воды осудишь? Сладостна вода Жаждущим! Зачем же очи вырывать тогда? Ты счастливее не станешь, я же, свет очей Потеряв, несчастным буду до скончанья дней. О, продай за деньги воду! Всю казну мою,— В том расписку дам, — тебе я здесь передаю И такою сделкой счастлив буду весь свой век. Дай воды, глаза оставь мне, добрый человек!» Шерр ответил: «Эти басни слышал я не раз. У тебя, видать, немалый выдуман запас. Мне глаза нужны! Что толку мне в твоей казне? Для меня глаза живые выше по цене!» Растерялся Хейр и понял, что он здесь умрет, Что из огненной пустыни ног не унесет. Он взглянул на мех с водою, сердца не сдержал И, вздохнув, промолвил Шерру: «Встань, возьми кинжал, Огнецветные зеницы сталью проколи! И за них огонь мой влагой сладкой утоли!» Молвив так, имел надежду Хейр в душе своей, Что не выколет угрюмый Шерр его очей. Но клинок в руке у Шерра мигом заблестел. Он к измученному жаждой вихрем подлетел, В светочи очей стальное жало он вонзил И не сжалился — и светоч зренья погасил. Сталью дал он двум нарциссам — розы цвет кровавый. Словно вор выламывает лалы из оправы,— Яблоки глазные ранил он своим клинком, Но потом не поделился влагой со слепцом. Платье, ценности, пожитки отнял у него И безглазого беднягу бросил одного. Понял Хейр, что вероломным Шерром брошен он. Жженьем ран палим и жаждой, наг, окровавлен,— Он упал на раскаленный огненный песок. Хорошо еще, что видеть он себя не мог. Некий из старейшин курдских, знатный муж, тогда От него неподалеку гнал свои стада. Без числа у курда было доброго скота. Кони — вихрь, верблюды — чудо, овцы — красота! Курд, как ветер, — друг равнины, легкий странник гор, — По степям своим кочует, любит их простор. Место, где трава и воды, он облюбовал И на месте том недолгий делает привал. А съедят траву и воду выпьют наконец,— Дальше гонит он верблюдов и стада овец. Этот курд случайно, за два дня до злодеянья, Там, как лев, расправить когти возымел желанье. Дивной красоты имел он молодую дочь. Родинка у ней — индиец, очи — словно ночь. У отца родного в неге дева возросла, Под палящим небом степи розой расцвела. Как тяжелые канаты, за собой влекла Косы цвета воронова черного крыла. Кудри тенью осеняют золото ланит. Лик у выросшей на воле свету дня открыт. Взгляд ее чудесным блеском души обжигал, Силу обольщений рока, дивов побеждал. Тот, кто в сети вавилонских чар ее попал, Счастлив был и лучшей доли в мире не желал. Черноту в кудрях у девы — полночь обрела. А луна у лика девы свет взаймы брала. Вот она кувшин с высоким горлышком взяла, К потаенному колодцу за водой пошла. Доверху кувшин холодной налила водой, На плечо его поставив, понесла домой И внезапно услыхала стоны вдалеке. И пошла и увидала Хейра на песке,— Весь в крови, в пыли лежал он, раной истомлен, И стонал от жгучей боли, и метался он, Бил руками и ногами оземь, умолял Бога, чтоб от мук избавил, смерть скорей послал. И, беспечная, беспечность мигом позабыв, Подошла к нему с участьем, ласково спросив: «Молви — как сюда попал ты? Кто ты — объяви, Здесь без помощи лежащий, весь в пыли, в крови? Кто насилие такое над тобой свершил? Молви, кто тебя коварством адским сокрушил?» Хейр сказал: «Земная, с неба ль ты — не знаю я; Повесть необыкновенна и длинна моя. Умираю я от жажды; зноем я спален: Коль не дашь воды — я умер; напоишь — спасен». И ключом спасенья стала дева для него. Чистой влагой оживила Хейра естество. Он, внезапно ободренный, как живую воду, Воскрешающую мертвых, пил простую воду, И воспрянул понемногу в нем увядший дух. Тем был счастлив и случайный мученика друг. А когда водою чистой дева смыла кровь, То на раны глаз взглянула; хоть покрыла кровь Их белки и туз их белый рделся, как порфир, [330] Цел был яблоки глазные облекавший жир. Склеив ранки глаз поспешно, дева наложила Чистую на них повязку. Сил еще хватило У него подняться с места с помощью своей Избавительницы милой и пойти за ней. Жалостливая — страдальца за руку взяла И, поводырем слепому ставши, повела К месту, где шатер отцовский на холме стоял Среди пастбища и голых раскаленных скал. Нянюшке, которой было все доверить можно, Поручив слепца, сказала: «Няня! Осторожно — Чтоб ему не стало хуже — гостя доведи До шатра!» И побежала быстро впереди. И, войдя в шатер прохладный — к матери своей, Все, что видела в пустыне, рассказала ей. Мать воскликнула: «Зачем же ты с собой его Не взяла? Ведь там загубит зной дневной его! Здесь же для него нашлось бы средство, может быть, Мы б несчастному сумели муки облегчить!» Девушка сказала: «Мама, если не умрет У порога он, то скоро он сюда придет. Я его и напоила, и с собой взяла». Тут в шатер просторный нянька юношу ввела. Хейр усажен на подушки и обласкан был, Отдохнул и отдышался, голод утолил. Жаждой, ранами и зноем изнуренный, он, Голову склонив, невольно погрузился в сон. Из степей хозяин прибыл вечером домой, Необычную увидел вещь перед собой. Он устал, проголодался долгим жарким днем, Но при виде раненого желчь вскипела в нем. Словно мертвый, незнакомец перед ним лежал. Курд спросил: «Отколь несчастный этот к нам попал? Где, зачем и кем изранен он так тяжело?» Хоть никто не знал, что с гостем их произошло, Но поспешно рассказали, что его нашли Ослепленного злодейски, одного, вдали От жилья в пустыне знойной. И сказал тогда Сострадательный хозяин: «Может быть, беда Поправима, если целы оболочки глаз. Дерево одно я видел невдали от нас. Надо лишь немного листьев с дерева сорвать, Растереть те листья в ступке, сок из них отжать. Надо место свежей раны смазать этим соком, И слепое око снова станет зрячим оком. Там, где воду нам дающий ключ холодный бьет,— Чудодейственное это дерево растет. Освежает мысли сладкий дух его ветвей. Ствол могучий раздвоился у его корней; Врозь расходятся широко два ствола его, Свежие, как платья гурий, листья одного Возвращают зренье людям, горькой слепотой Пораженным. А соседний ствол покрыт листвой Светлой, как вода живая. Он смиряет корчи У страдающих падучей и хранит от порчи». Только эту весть от курда дочка услыхала,— Со слезами на колени пред отцом упала, Умоляя, чтоб лекарство сделал он скорей. Тронут был отец мольбами дочери своей; К дереву пошел и вскоре листьев горсть принес, Чтоб от глаз любимой дочки воду горьких слез Отвести, а воду мрака вечного — от глаз Юноши. И молодая дева в тот же час Листья сочные со тщаньем в ступке измельчила, Осторожно, без осадка, сок их отцедила. Юноше в глаза пустила чудодейный сок. Крепко чистый повязала на глаза платок. Тот бальзам страдальцу раны, словно пламя, жег. Лишь под утро боль утихла, и больной прилег. Так пять дней бальзам держали на его глазах И повязку не меняли на его глазах. И настал снимать повязку час на пятый день. А когда лекарство смыли с глаз на пятый день, Видят: чудо! Очи Хейра вновь живыми стали. Стал безглазый снова зрячим, зорким, как вначале. С ликованием зеницы юноши раскрылись, Словно утром два нарцисса свежих распустились. А давно ль с волом, вертящим жернов, схож он был! [331] Горячо хозяев милых он благодарил. И с мгновенья, как открыл он зрячие зеницы,— Мать и дочь сердца открыли, но закрыли лица. [332] Дочка курда полюбила гостя своего От забот о нем, от страхов многих за него. Кипарис раскрыл нарциссы вновь рожденных глаз,— И сокровищница сердца в деве отперлась. Сострадая, возлюбила юношу она, А прозрел — и вовсе стала сердцем не вольна. Гость же для благодарений слов не находил И за многие заботы деву полюбил. И хоть никогда не видел он лица ее, Но пришельцу раскрывалась вся краса ее В легком шаге, стройном стане и в очах ее, Блещущих сквозь покрывало, и в речах ее Сладких — к гостю обращенных… Ласки рук ее Часто гостю доставались. Новый друг ее Был прикован к ней могучей властью первой страсти. Дева — к гостю приковалась, — это ли не счастье? Что ни утро — Хейр хозяйский покидал порог. Он заботливо и мудро курда скот берег. Зверя хищного от стада отгонять умел. Ввечеру овец несчетных в гурт собрать умел. Курд, почуяв облегченье от забот, его Управителем поставил дома своего И добра. И стал он курдам тем родней родни, И взялись допытываться в некий день они, Что с ним было, кем в пустыне был он ослеплен. И от них не скрыл он правды. Им поведал он Все — и доброе и злое, с самого начала: Как у друга покупал он воду за два лала И о том, как ранил сталью Шерр зеницы глаз, И, коварно ослепивши, бросил в страшный час Одного его в пустыне, и, воды не дав, Скрылся, платье и рубины у него украв. Честный курд, лишь только повесть эту услыхал,— Вознеся молитву небу, в прах лицом упал, Возблагодарив Яздана, что не погубил Юношу, что цвет весенний в бурю сохранил. Женщины, узнав, что этот ангелоподобный Юноша исчадьем ада мучим был так злобно,— Всей душою привязались к гостю своему. Слугам дочь не позволяла услужить ему, А сама у них и яства и кувшин брала, Воду Хейру подавала, а огонь пила. И пришлец без колебаний отдал сердце ей, Ей — которой был обязан жизнью он своей. И когда он утром в степи стадо угонял, Вспоминал о ней с любовью, с грустью вспоминал. Думал он: «Не дружит счастье, вижу я, со мной. Нет, не станет мне такая девушка женой. Беден я, она — богата, совершенств полна. Ей немалая на выкуп надобна казна. Я — бедняк, из состраданья принят ими в дом… Как же можно о союзе думать мне таком? От того, чего я жажду и чему не быть,— Без чего мне жизнь не радость, — надо уходить». В размышлениях подобных он провел семь дней. Как-то вечером пригнал он стадо из степей. Перед курдом и любимой он своею сел. Словно нищий перед кладом, перед нею сел, Словно жаждущий над влагой, жаждущий сильней, Чем когда лежал, томимый раною своей. И во всем он им признался. Через брешь его Сердца — скорбное открылось Хейра существо Перед курдом. Хейр промолвил: «О гостелюбивый Друг несчастных и гонимых! Ты рукой счастливой Оживил мои зеницы, горькой слепотой Пораженные! Мне снова жизнь дана тобой! Ел и жажду утолял я с твоего стола, Жизни чистый хлеб вкушал я с твоего стола. Осмотри внутри, снаружи осмотри меня: Кровью всей моей, всей жизнью благодарен я! Отдарить же я не в силах, — в том моя вина. Голову мою в подарок хочешь? Вот она! Мне в беспечности отныне стыдно пребывать И твоею добротою злоупотреблять. Ведь за то добро, что здесь я получил от вас, Неимущий — я не в силах отплатить сейчас. Может, смилуется вечный надо мною бог: Даст мне все, чтоб я пред вами долг исполнить мог. Затоскую, лишь от милых сердце удалю… Но уволь меня от службы, отпусти, молю! Много дней, как я оторван от краев родных, От возможностей немалых и трудов своих. Завтра поутру собраться я хочу домой… Хоть от вас и удаляюсь, но всегда душой Буду с вами я, о ясный свет моих очей! Я душой прикован к праху у твоих дверей. Я уйду, но ты из сердца Хейра не гони. Хоть и буду я далеко, Хейра не вини За уход! Великодушья разверни крыла, Чтобы память сожаленьем душу мне не жгла». Лишь на этом речь окончил юноша свою,— Будто бы огонь метнул он в курдскую семью. Все сошлись к нему. Рыданья, стоны поднялись. Вздохи слышались, и слезы по щекам лились. Плачет старый курд. Рыдает дочка вслед за ним. Стали мокрыми глаза их, мозг же стал сухим. Кончили рыдать, в унынье головы склонив,— Старый курд сидел в раздумье долгом, молчалив… Поднял голову с улыбкой. Он, казалось, был Озарен счастливой мыслью. Он освободил Свой шатер от посторонних — пастухов и слуг, И сказал: «О мой разумный, благонравный друг! Может, прежде чем достигнешь города родного, Встречными в пустыне будешь ты обижен снова! Жил ты — окружен заботой, как родной, у нас. Был, как приведенный небом и судьбой у нас. Добрый же своих поводьев злу не отдает И друзей от всяких бедствий зорко бережет. Дочь одна лишь — дар бесценный бога у меня. Сам ты знаешь. А богатства много у меня. Дочь услужлива, любезна, и умна она. Я солгал бы, коль сказал бы, что дурна она. Спрятан мускус, но дыханьем внятен для людей, И чадрой красы не скроешь дочери моей. Если, друг, ты расположен к нам душой своей, Сыном стань моим и мужем дочери моей. Избираю нашей дочке я тебя в мужья. Чтобы жили вы безбедно, дам богатство я, И в покое, в ласке, в счастье буду я средь вас Жить, покамест не наступит мой последний час!» Только Хейр такое слово курда услыхал, Радостный, лицом на землю он пред ним упал. Весело они беседу в полночь завершили. Разошлись и в благодушье, в мире опочили. Лишь проснулось утро, словно шахский часовой, И в степи запела птица, словно золотой Колокольчик часового, и на трон высокий, Со счастливым гороскопом, сел султан востока, [333] — Встал отец добросердечный первым с ложа сна И устроил все, чем свадьба у людей красна. Дочь свою с любовью Хейру отдал поутру, Пир устроил — с Утаридом повенчал Зухру. Ожил вялый цвет, от жажды умиравший дважды, И в живой воде нашел он утоленье жажды. Жаждущему сладкоустый кравчий дал во благо Влагу слаще и целебней, чем Ковсара влага. И они в довольстве жили — дружною четой. И обычай древних чтили — простоты святой.

329

Развернул пред Хейром свиток с именем своим— то есть проявил таившееся в нем зло (его имя «Шерр» — значит «зло»).

330

Их белки и туз их белый рделся, как порфир… — Туз— очень прочная кора белого тополя, применявшаяся для обмотки луков. Низам» хочет сказать, что белки Хейра были, на его счастье, крепки, как туз, и оказались лишь рассеченными по поверхности, глазные яблоки же сохранились, глаза не вытекли.

331

А давно ль с волом, вертящим жернов, схож он был!— Волам, вертящим на старинных примитивных мельницах жернова, завязывают глаза.

332

Мать и дочь сердца открыли, но закрыли лица. — То есть они его полюбили, но закрыли лица покрывалами, ибо он теперь прозрел, мог их видеть, а, по мусульманскому религиозному закону, посторонний мужчина не должен видеть лицо женщины.

333

…сел султан востока… —то есть солнце. Сложное описание его восхода.

Старый курд отдает все свои богатства — стада — молодой чете… Пастбища истощились, курдам приходится откочевать. Хейр набирает запас листьев, которые исцелили его глаза, а также листья со второй ветви дерева, исцеляющие от падучей… Хейр с родными приходит в столицу. Дочь падишаха больна — у нее падучая. Шах обещает отдать ее в жены тому, кто ее вылечит. Если же кто возьмется лечить, но не сможет вылечить, тому отрубят голову… Многих врачей шах уже казнил. Хейр жалеет шахскую дочь и решает ее вылечить. Это ему удается, и он получает шахскую дочь в жены. У везира этого шаха дочь слепа. Хейр исцеляет и ее и тоже берет в жены. Два дня он проводит у дочери шаха, день — у дочери везира и три дня у дочери курда… Шах умирает и престол достается Хейру… Как-то раз случайно Хейр видит Шерра. Он велит схватить его и привести к нему в сад. Шерр вынужден во всем сознаться. Он умоляет простить его, ссылаясь на свое имя — «Шерр» — «зло», — которое толкает его на дурные поступки. Хейр, вспоминая, что его имя значит «добро», отпускает его. Но курд — тесть Хейра, который всегда был около него с обнаженным мечом, настигает негодяя и одним ударом сносит ему голову.

И устроилось счастливо все, как Хейр хотел. И народ благодеянья от него узрел, Ибо в той стране, где правду властелин хранит, Делается терн плодами, золотом — гранит И железо обретает свойства серебра. Свет зениц живой у Хейра ожил для добра. Справедливость — нерушимый был закон его, И стоял неколебимо в мире трон его. Листья с дерева целенья, что с собой он взял, Людям страждущим на благо он употреблял. А порой, коль не хватало вдруг листа ему, К дивному он отправлялся дереву тому. Под густой его листвою спешивался он И степям, его взрастившим, отдавал поклон. Он сандаловому древу благодарен был, Одеянье соком древа ярко расцветил. Все, чем окружал себя он, украшал сандал, Запахом сандала шахский дом благоухал. Скорбь любую дух сандала исцелит в тиши. Есть в дыхании сандала признаки души. Ты вдохнешь его — и боли головной конец, Он смиряет лихорадку и огонь сердец». Так на ломаном персидском языке рассказ Кончила тюрчанка Чина [334] в полуночный час. Шах Бахрам ее с любовью обнял, поместил Внутрь души и от дурного глаза защитил.

334

…тюрчанка Чина… —то есть румийская царевна была прекрасна, как тюрчанка.

Повесть седьмая. Пятница

Иранская царевна

В пятницу, когда светило, вставши из-за гор, Белым светом озарило ивовый шатер, Шах — в одежде белой, в блеске белого венца — Устремил шаги к воротам белого дворца. В пятом знаке зодиака белая Зухра Пять поклонов пред Бахрамом отдала с утра. И покамест не напали Зинджи на Хотан, Шах счастливый не покинул радостей майдан. А когда сурьмой небесной сумрак обострил [335] Взгляд луны прекрасноликой и глаза светил, Стал Бахрам подругу ночи нежную просить — Сладостный рубин речений перед ним открыть, Чтобы эхом, отраженным от дворцовых стен, Пела повесть, забирая слух и сердце в плен. И царевна, славословье трону вознеся И о шахском долголетье небосвод прося, Прочитав сперва молитву вечному творцу, Чтобы дал сиянье счастья трону и венцу, Молвила: «Коль шаху сказка надобна моя, То — поведать все, что знаю, рада буду я».

335

А когда сурьмой небесной сумрак обострил… — Во времена Низами считалось, что сурьма не только украшает глаза, но и обостряет зрение. Здесь сгущающаяся ночная тьма сравнена с черной сурьмой, от которой «глаза неба» — светила, оттененные, стали светить ярче, «свет их глаз усилился», зрение их обострилось.