Шрифт:
— Друзья, какая мощь! Какая сила!
— А какая легкость! Морская гончая!
— И с крепкими зубами!
— Фореносу с его плавающими корытами хватит одного укуса!
— Они плавают и ждут, когда их потопят!
— Смотрите! Вот они! Это элитная эскадра! Самого бога-императора!..
— Чудо из чудес!
— Она охраняет его галеру во время боя.
Толпа рукоплескала экипажам, солдатам, выстроившимся на палубе, офицерам, собравшимся около мачт, рулевым на корме. Никто не выразил сочувствия гребцам, головы которых, едва видные из-за кромки борта, равномерно поднимались и опускались в такт движениям весел. Они были только частью боевой мощи флота Атлантиды, преступники, каторжники, дешевый товар, ничто!
Поднимающееся солнце освещало великолепные корабли, готовые к походу.
— Какая слава их ждет!
— А какие богатства! Флот вернется с грузом сокровищ. Все, что проклятые пеласги украли у нас за несколько веков.
— К счастью, у нас есть Нод!
Бродячие артисты разыгрывали сцены отчаяния царя Фореноса при виде своего разбитого флота, поверженных армий, солдат, захваченных авангардом атлантов. Торговцы продавали булочки с копченостями, хрустящее печенье и охлажденные напитки. Они прервали свою торговлю, только когда за кораблями адмиралов показалась галера императора, статуи, защитные щиты и перила которой были сделаны из чистого золота. На кормовой надстройке, под парчовым навесом сидел сам бог-император в короне и с трезубцем Посейдона в руке. Первые ряды зрителей, возможно, по приказу полицейских агентов, бросились на колени с криками: «Слава тебе, всемогущий повелитель островов, владыка мира!» За ними все остальные, включая торговцев и карманных воришек.
Корабль императора под гром приветствий прошел по каналам и спустился к морю. Рейд, обычно казавшийся огромным, словно сжался, заполненный кораблями, собранными в эскадры и флотилии. Когда флагманский корабль достиг открытого моря, на его мачте блеснул три раза голубой огонь. Свидетели этого незабываемого зрелища увидели, как четыреста парусов одновременно взмыли на мачтах, наполнились ветром, и эскадры легко легли на свой курс. За боевыми кораблями потянулись и вспомогательные суда, на которых разместились войска резерва, лошади, колесницы и осадные машины.
— Теперь, — сказал кто-то, — в Посейдонисе не осталось ни одного корабля.
И это были единственные разумные слова за все утро.
В полдень, как и было намечено, рейд оказался совершенно пустым. Набережные обезлюдели. Толпа исчезла. Только рабы продолжали носить ящики с фруктами, брусья или тюки с тканями в портовые склады. Зловещая тишина опустилась на город.
8
— Именно с этого момента события приняли странный поворот, — сказал Ош, — вынужден признаться, я перестал что-либо понимать, хотя до сих пор все мне было ясно.
— Тебе так казалось!
— Все становится противоречивым, нелогичным. Император тебя опасается, но позволяет стать любовником своей дочери. Более того, он назначает тебя капитаном дворцовой стражи. Допустим, это могло быть мимолетной милостью в момент эйфории, но ведь он слишком осмотрителен для того, чтобы не взять тебя в поход, а он оставляет тебя в Посейдонисе, во дворце!
— Если бы он был такой осмотрительный, то не покидал бы Посейдонис в погоне за военной удачей. Если империя шатается, не время гоняться за славой, оставляя править страной женщину, к тому же влюбленную в бывшего врага. Но именно потому, что все это расходится со здравым смыслом, мне это кажется логичным и очень ясным.
— Почему?
— Совершенно очевидно, что в последние недели император охвачен каким-то безумием, правда, временами сознание его проясняется. И не удивительно, что эта политика без веры и совести принесла столько бед его народу, его семье и ему самому.
— То же самое говорил и принц Доримас.
— Он убил принца в приступе ярости. Подчас эта ярость превращается в кровожадность. Она пожирает его мозг. Она растет в нем, как опухоль, пока не становится невыносимой. Тогда она взрывается преступлениями: подземельями, ядами, змеями, всеми пытками и мучениями, которые может выдумать его больное воображение. Как будто разгневанные боги нарочно позволяют ему совершать все эти преступления, пресыщаться ими, чтобы тем справедливее было последующее наказание.
— Какое наказание, Гальдар? Чего ему бояться?
— И это говоришь ты?
— Да, я. Выслушай меня и не сердись. Хотя мы едва не погибли, я приветствовал это восстание, во мне жила надежда. Когда я увидел, как разлагается Атлантида, узнал этот город, где кумовство, мздоимство, беззаконие, крайняя жестокость стали обычными явлениями, я подумал, что возмездие не заставит себя ждать. Эта бесстыдная роскошь, эта военная мощь не уменьшили мою надежду, напротив, они питали ее. Я говорил себе, что в этом горьком мире существует некая высшая справедливость, что это буйство богатства и удовольствий обернется упадком. Но после того как увидел с этой террасы отправку флота, я, к своему прискорбию, понял, что ошибся.
— Почему?
— Дорогой Гальдар, я был военачальником и моряком. Уверяю тебя: никто не сможет победить подобную силу. Нод непобедим. Его победа не вызывает у меня ни малейшего сомнения.
— Мне кажется, тот чудесный дар, которым ты раньше владел, уменьшился.
— Он появился у меня, когда я страдал! Не смейся, прошу. Здесь, друг мой, комфорт и сама атмосфера развращают меня. Я запутался в своих собственных мыслях. Не знаю, за какую ухватиться… Но ты, Гальдар, что с тобой стало? Где наши планы?