Елена Денисовна в это время очень нервничала: ни Иван Иванович, ни Варя не поехали на дачу, оба явились домой.

«Вот тебе на! — думала расстроенная женщина, хлопоча на кухне. — В какое положение поставила я Платона! И Наташка куда-то запропастилась!»-шептала она, так вздыхая, словно появление дочки могло исправить дело.

Вместо Наташки неожиданно приехали с дачи Мишутка и Галина Остаповна, у которой разболелись зубы. Едва втолкнув мальчика в комнату, Решетова поспешила в поликлинику, и Елене Денисовне прибавилось еще забот.

С хозяйством она успевала справляться быстро благодаря удобному городскому устройству: все под руками, а главное — газ…

«Ведь это святой человек, кто газ для кухни приспособил! — сумрачно рассуждала она сама с собой. — За десять минут чайник закипает, и ни шума, ни копоти!»

Иван Иванович и Варя не замечали плохого настроения своей квартирантки. Оба были сердито надуты и этим еще больше расстраивали Елену Денисовну. Только сейчас она поняла, как тяжело пользоваться гостеприимством даже лучших друзей.

«Да и какой я им друг?! — подумала она, совершено угнетенная, забыв даже о чудесном случае на ночном дежурстве. — Они люди с высшим образованием, Я средней руки человек. Им теперь тяжко, а тут еще мы стесняем: поговорить по душам невозможно».

Но супруги совсем не собирались говорить по душам, а отчужденно занимались каждый своим делом. Только один Мишутка чувствовал себя прекрасно и с горящими, как у медвежонка, глазами бегал, болтал, визжал, громко двигал стульями, шумя за десятерых взрослых людей.

— Тише ты, оглашенный! — сказала ему Дуся, которую он чуть не сбил с ног, выкатив из кухни опрокинутый табурет.

Елена Денисовна подхватила табурет и тяжелого, точно налитого свинцом, мальчишку и, тащась с ними в кухню, взглядывая по пути на часы-ходики, проворчала:

— Ох, горе ты мое луковое!

Она сунула Мишутке конфету из угощения, купленного для Платона, и опять у нее опустились руки: скоро придет, а Иван Иванович и Варя никуда не собираются. От обеда отказались, значит, в буфет заглядывали, и теперь один за книгой сидит, другая что-то пишет, а где и как будет принимать своего гостя Елена Денисовна, неизвестно.

У нее мелькнула было спасительная мысль о квартире Решетовых, но Григорий Герасимович второй день в командировке, а Галина Остаповна придет нескоро. И Наташка… Купили ей новую школьную форму, а портфель и тетради сама захотела купить. Все здесь же, рядом, на Ленинградском проспекте. Давно пора бы вернуться домой…

«Где шляется, паршивка?!» — У Елены Денисовны Даже руки зачесались, так ей захотелось отшлепать Девчонку.

Половина пятого… Нет, дольше терпеть невозможно. Этак и разрыв сердца получить недолго!

— Иван Иванович! — окликнула Хижнячиха, входя в комнату, и остановилась у порога.

— Да? — Хирург рассеянно взглянул на нее из-за страниц книги, и она только теперь увидела, как он осунулся за последнее время.

— Вы уж извините меня! — заговорила она, собираясь с мыслями. — Я ведь думала, что вы с Варенькой сегодня на дачу поедете…

Он продолжал задумчиво и вопросительно смотреть на нее, и она закончила упавшим голосом:

— Я Платона Артемовича пригласила в гости. Встретила в больнице, ну и… пригласила. Иван Иванович смутился:

— Фу, как нескладно получилось! Я сам хотел пригласить его! Спасибо, что позвали вы. Да-да-да! — И, обрадованный предлогом избавиться от необходимости сидеть вдвоем с Варей, с живостью встал. — Пойду вина принесу.

— Я уже купила.

— Вот и хорошо! — Иван Иванович выругал себя мысленно за невнимательное отношение к вдове товарища. — Все-таки куплю что-нибудь.

На жену он даже не взглянул, будто забыл, что она значила в жизни Платона. Варя, уязвленная этим, но тоже понявшая состояние Елены Денисовны, встала и принялась наводить порядок в комнате, хотя и без того уже все было прибрано.

Дверь Логунову открыл сам Иван Иванович, успевший вернуться из магазина. Заканчивая сервировку стола, Варя и Елена Денисовна слышали, как он баском говорил гостю в передней:

— Вы уж извините за то, что я сам вас не пригласил. Я тогда расстроен был ужасно.

— Я это видел, — сказал Логунов, но голос его отчего-то прозвучал неуверенно.

— Ты кто? — зазвенел Мишутка.

— Человек, — шутливо ответил Платон.

— А что это у тебя?