— Скоро женить будем парня! — Злобин всем плотным корпусом повернулся к Ларисе и — как будто кто его дернул за язык — с неожиданным озорством поддразнил: — Красивая свекровушка из вас получится: вы за это время совсем не изменились.

— Очень хорошо, — рассеянно отозвалась Лариса, с беспокойством взглянув на дверь.

Иван Иванович заметил ее взгляд, и его тоже охватило беспокойство: куда же сбежал Алеша?

«Видно, очень нервный мальчик. Сколько ему? Пятнадцать лет? Самый трудный возраст! Еще и пятнадцати-то нет. Да-да, после той сталинградской бомбежки ему пять лет исполнилось…»

Иван Иванович уже не раз ловил пытливый взгляд Вари, и это вызывало в нем досаду на нее. Разве можно шутить с чувствами? Все равно что с огнем играть!

В коридоре раздался телефонный звонок.

— Алеша звонил, — сообщил Решетов Ларисе. — Он домой поехал, просил передать, чтобы вы не тревожились.

— Почему он убежал от нас? Видно, скучно показалось! — сказала огорченная Галина Остаповна.

— За девчатами еще не ухаживает? — спросил Злобин.

— Пока не заметно, хотя знакомых девочек у него много. Он конькобежец хороший, в волейбол играет, да и в музыкальной школе есть друзья. Но говорит, что еще ни разу в жизни не влюблялся.

Все засмеялись, а Иван Иванович мягко сказал, не глядя на Ларису:

— Алеша обиделся бы на вас. Он ведь с вами, наверное, до душам говорил.

Лариса смутилась:

— Да, обиделся бы. Он очень серьезный мальчик. — Отразилась на нем военная обстановка? — спросила Варя.

— Еще бы! Столько пришлось пережить!

В голосе женщины прозвучала такая боль, что Иван Иванович невольно поднял глаза. Внешне Лариса действительно мало изменилась за прошедшие десять лет. Но тогда, в Сталинграде, несмотря на невыносимую тяжесть обстановки, она в полной мере обладала обаянием молодости, даже горе придавало ей трогательную прелесть. Сейчас все в ней выражало силу и ум, но она уже перешагнула пору расцвета, и прежнее женственное очарование как бы потускнело со временем. Еще горел румянец, ярко блестели серые глаза и золотистые искры по-прежнему светились в пышных, просто причесанных волосах, но той прежней, нежной и огневой Ларисы, какой она осталась в памяти Аржанова, уже не было. Суровым казалось лицо, спокойно лежали на краю стола ее руки хирурга с чуть сморщенной, суховатой от постоянного мытья кожей. Все было знакомым и в то же время иным. Едва успев осознать это, Иван Иванович понял, что такая Лариса для него еще ближе и дороже.

«И лучше бы не видеть ее совсем!»-прозвучало в его душе. Он отвернулся и снова встретился с взглядом Вари, которая сидела с Мишуткой возле Галины Остаповны.

Она тепло улыбнулась мужу, а он не улыбнулся в ответ: не смог. В этот момент Решетов поднял рюмку и сказал серьезно:

— Давайте выпьем за здоровье Тартаковской.

— С великим удовольствием! — отозвался Злобин.

— И за здоровье нашего Про Фро, — добавил Иван Иванович, — без него мы сели бы на мель.

Фирсова тоже оживилась и так похорошела сразу, что Мишутка неожиданно спросил:

— Эта тетя красивая, да? — и показал на нее пальчиком.

Выбравшись из рук матери, он бочком пролез к стулу Ларисы.

— Ты мне что-то сказать хочешь? — спросила она с Улыбкой.

— У тебя ямочки на лице… Кто их сделал?

— Вот так вопрос! — воскликнул Злобия со смехом.

— Леонид, это пошлость! — сразу взорвалась Раечка. — Нельзя так извращать наивный вопрос ребенка!

— Помилуй, почему пошлость?

— А ты даже не замечаешь?! Понятно: вы на фронте привыкли вести себя как жеребчики!

Злобин покраснел до корней светлых волос.

— Ну, знаешь!.. Если ты привыкла не стесняться при собственных детях, то хоть бы при чужих постыдилась!

— При чужом ребенке, ты хочешь сказать? Ну конечно, не женщину же ты имеешь в виду!.. Фронтовая подруга! Мы в тылу лишения терпели, а вы…

— А мы там веселились! — перебил Злобин, и нехорошо, неловко стало людям, помнившим его хладнокровие и невозмутимость в военной обстановке, — так нервно исказились черты его лица, с такой ненавистью посмотрел он на свою малютку жену, на ее искусные локоны и бантики ее прозрачной блузки. — Ты сама опошляешь все: и верность, и дружбу, и даже любовь к родине.

— Я?! — Раечка разразилась истерикой, но никто не тронулся с места, чтобы помочь ей.

— Ни стыда, ни совести! — пробурчал Злобин, сумрачно глядя, как изгибалась она на стуле, то хохоча, то рыдая.

Только Галина Остановка подошла к ней со стаканом воды и, взяв за руку, сказала:

— Пойдемте в спальню, там посидите, успокойтесь, перестаньте, а то ребенка напутаете.

Раечка нехотя повиновалась: чувствуя, что снова хватила через край.

Что касается ребенка, то Мишутка совсем не испугался. Наоборот, он с живейшим любопытством наблюдал дикую сцену этого «куража», уверенный, что дядя Леонид сейчас отшлепает свою капризную Раечку.