Шрифт:
Однажды завистник проходил по его дороге и увидел вдруг, что тот, кому он завидовал, пребывает ныне в царственном великолепии, среди эмиров, визирей и вельмож! И взор царя упал на завистника. Тогда повернулся он и сказал одному из своих визирей: «Приведи ко мне этого человека и не устрашай его». Визирь повиновался и привел завистника к царю, а тот повелел: «Дайте ему тысячу мискалей [21] из моей казны, и принесите ему двадцать тюков товаров, и пошлите с ним стражника, чтобы он доставил его в город». После этого султан простился с завистником и уехал, не наказавши его ни за какие злодеяния.
21
Мискаль — мера веса, равная приблизительно 4,5 грамма.
Посмотри же, ифрит, как возбудивший зависть простил завистника! Ведь тот сначала завидовал ему, причинял ему вред и дошел до того, что приехал к нему и сбросил в колодец, желая убить, но монах не воздал ему за зло умышленное, а простил и отпустил».
И я заплакал перед ифритом горьким плачем, которого нет сильнее, и произнес:
Отпускай преступным: всегда мужи разумные Одаряли злого прощением за дела его нечистые. Я объял проступки все полностью и свершил их все, Обойми же ты все виды прощенья — будь милостив, И пусть тот, кто ждет себе милости от высшего, Отпускает низшим проступки их и прощает нас.«Чтобы тебя убить или простить, — сказал ифрит, это нет! Я непременно заколдую тебя!» — и он оторвал меня от земли, и взлетел со мною на воздух, так что я увидел под собой землю, как чашку посреди воды. Потом поставил меня на гору и, взяв немного земли, побормотал над нею, поколдовал и, осыпав меня ею, воскликнул: «Перемени этот образ на образ обезьяны!».
С того времени я сделался обезьяной столетнего возраста. И, увидев себя в этом гадком образе, заплакал по самому себе, но все же решил быть стойким против несправедливости судьбы, ибо знал, что время не благоволит никому. И я спустился с горы вниз, и увидел широкую равнину, и шел до конца месяца, и путь мой привел меня к берегу соленого моря. Там простоял я некоторое время и увидел корабль посреди моря. Ветер благоприятствовал ему, и он шел к берегу. Укрывшись за камнем на краю берега, я подождал, пока тот не достиг берега, и взошел на него. Но один из едущих воскликнул: «Уведите от нас этого злосчастного!», — и капитан ответил: «Мы его убьем». А тот, другой, вскричал: «Я убью его вот этим мечом!».
И испугался я так, что схватил капитана за полу и заплакал горько, и мои слезы потекли, и капитан сжалился надо мною, сказав: «О купцы, эта обезьяна прибегла к моей защите, я не дам убить ее. Отныне она под моим покровительством, и пусть никто ее не беспокоит и не досаждает ей». Так капитан стал обращаться со мной милостиво, и, что бы он ни говорил мне, я понимал и исполнял все приказания его. И я служил на корабле, и капитан полюбил меня. Ветер благоприятствовал кораблю пятьдесят дней, пока мы не пристали к большому городу, где было множество людей, число которых может счесть только Аллах. И в тот час, когда корабль наш остановился, к нам явились подданные царя города и поднялись на наше судно, и поздравили купцов с благополучием, и сказали: «Наш царь поздравляет вас с благополучием и посылает вам этот свиток бумаги. Пусть каждый из вас напишет на нем одну строчку».
А дело было в том, что у царя умер визирь-чистописец, и султан поклялся великими клятвами, что сделает визирем лишь того, кто напишет таким же почерком, как почивший чистописец. И они подали купцам бумажный свиток длиной в десять локтей и шириной в локоть, и каждый, кто умел писать, написал, до последнего. Тогда и я поднялся, будучи в образе обезьяны, и вырвал свиток у них из рук, а они испугались, что я порву его, и стали меня гнать криками, но я сделал знак, что умею писать! И капитан повелел своим людям: «Пусть пишет; если станет царапать, мы его прогоним от нас, а если напишет хорошо, я сделаю его своим сыном. Истинно, я не видел обезьяны понятливее, чем эта». Тогда я взял калам [22] и, набрав чернил из чернильницы, написал почерком рика такое двустишие:
22
Калам — тростниковое перо для писания арабским шрифтом.
И я написал почерком рейхани:
Перо его милостью объемлет все области, И все охватил миры своею он щедростью. Нельзя Нил египетский сравнить с твоей милостью, Что тянется к странам всем рукой с пятью пальцами.И почерком судье я написал:
Всяк пишущий когда-нибудь погибнет, Но все, что пишут руки его, то вечно. Не вздумай же ты своею писать рукою Другого, чем то, что рад ты, воскреснув, видеть.И еще я написал почерком несхи:
И когда пришла о разлуке весть, нам назначенной Переменой дней и судьбой, всегда превратной, Обратились мы к устам чернильницы, чтоб сетовать На разлуки тяжесть концами острых перьев.И дальше я написал почерком тумар:
Халифат не вечен для правящих, поистине, А коль споришь ты, скажи мне, где первые? Благих поступков сажай посевы в делах своих; Коль низложен будешь, посевы эти останутся.И почерком мухажик я написал:
Открывши чернильницы величья и милостей, Налей в них чернила ты щедрот и достойных дел. Пиши же всегда добром, когда только можешь ты, Тогда вознесешься ты высоко пером своим.