– Где мои миленькие золотенькие часики? Где мои новенькие часики с автоматическим заводом, с браслетиком из чистого золота? Куда они делись?! – И тут Ханзи вдруг застучала кулаками по полу и закричала не своим голосом: – Убью того, кто увел мои часы! Клянусь, убью! Пусть он прощается с жизнью, тот, кто их увел! Пусть!..

Какие еще угрозы выкрикивала Ханзи, понять уже было нельзя, потому что громкие и долгие всхлипывания поглощали слова, до ребят доносились лишь отдельные слоги.

– Неужто опять начинается, черт возьми! – пробормотал Мыслитель и, нагнувшись, принялся, как и все остальные, искать на полу золотые часы Дональ. И думал он при этом то же, что и остальные: искать тут нечего – золотые часы, да еще с золотым браслетом, сразу увидишь. Они не упали и не закатились под парту, а их украли!

Когда тридцать человек, натыкаясь друг на друга, одновременно шарят по полу, в классе, естественно, поднимается невообразимая возня: опрокидываются стулья, с парт падают книги, тетради и ручки. В конце концов Михи Ханак наступил на руку ползущей по полу Мартине, и Мартина стала орать как резаная, а длиннорукий Туз пик локтем сбил очки с сидевшего за ним Вольфганга Крана, и тот завопил:

– Ой, куда делись мои очки? Без них я ничего не вижу! Пожалуйста, ребята, поищите мои очки! Осторожно, смотрите не наступите на них! Они здесь где-нибудь валяются.

– Надо найти мои часы, это важнее, – всхлипывала Ханзи Дональ. – Ищите мои часы, все ищите! А ты не лезь со своими дурацкими очками!

И вдруг среди всего этого дикого разброда раздался возмущенный голос математика:

– Что здесь происходит? Это класс или скотный двор? Вы что, все с ума посходили?

И чтобы придать весу своим словам, он схватил большой деревянный циркуль и трижды стукнул им по учительскому столику, да так, что все, что на нем стояло, задрожало.

– Гляди-ка, – сказал, ни к кому специально не обращаясь, Мыслитель, который как раз шарил под отоплением – а вдруг часы туда закатились, – гляди-ка, оказывается, он может войти в класс, даже если никто перед ним не распахивает дверь!

– Немедленно все по местам! – рявкнул математик. – Кто через ноль запятая ноль секунд не будет сидеть на своем месте, получит на воскресенье дополнительное задание! Двадцать четыре примера!

Математик был из числа тех учителей, которых уважали. В нормальных обстоятельствах ни один ученик из 3-го «Д» не решился бы его ослушаться. Но сейчас обстоятельства не были нормальными. Можно сказать, что они были ужасно ненормальными. Настолько, что даже Дальмар Ферди, который всегда распахивал математику дверь и расшаркивался перед ним, одним словом, который, по мнению класса, к нему подлизывался, не сел на свое место. Вместо того чтобы сесть на место, Ферди опрокинул корзинку с мусором прямо на пол и ворошил всю эту кучу апельсиновых корок, карандашных стружек и скомканных бумажек в поисках часов Ханзи. Единственная уступка, которую в эту минуту 3-й «Д» мог сделать столь уважаемому лицу, как математик, заключалась в том, что ребята все же не пропустили его слов мимо ушей и хором прокричали:

– У Ханзи Дональ пропали часы! Мы их ищем.

Математик был учителем недобрым, но умным. Он прекрасно чувствовал, когда есть смысл кричать, а когда нет, потому что класс все равно не услышит. А так как он любил хвалиться, что еще не было ученика, который «ослушался бы его грозного голоса», так как он дорожил этой репутацией и не хотел ее потерять, он не стал больше кричать, чтобы не давать повода какому-нибудь злопыхателю сказать о нем: «Он больше не внушает уважения, он уже не справляется с классом!..» Поэтому математик, сделав над собой усилие, тут же заговорил нормальным мягким голосом и, расхаживая между согнутыми спинами ищущих учеников 3-го «Д», подробнее выяснил обстоятельства дела. Так он узнал, что Дональ Ханзи пришла утром в школу с новыми золотыми часами на руке и что на предыдущем уроке она сняла их, потому что их тесный золотой браслет сдавил ей запястье.

– У меня прервалось кровообращение, – всхлипывала Ханзи. – Пальцы побелели, и по ним бегали мурашки.

Ханзи положила часы на парту, в желобок для ручки. Во время перемены Мартина, и Купер Томас, и Ферди Дальмар, и Сюзи Кратохвил их разглядывали.

– Я стопроцентно уверена, – все всхлипывала Ханзи, – что и потом они еще там лежали.

– В какой же момент они исчезли?– спросил математик.

– Я пошла к мусорной корзине, чтобы выкинуть апельсиновые корки, а когда вернулась к парте, часов уже не было!

Голос Ханзи Дональ охрип от непрекращающихся всхлипываний. Она так разволновалась, что стала икать, а веки ее опухли и покраснели от слез.

– Кто не сидел на месте в тот момент, когда Дональ выкидывала апельсиновые корки? – спросил математик.

Выяснилось, и это не удивительно, что во время десятиминутной перемены вообще никто не сидел на месте, и никто, естественно, не знал, где кто был в момент происшествия.

– Пожалуйста, господин учитель, разрешите нам еще поискать! – взмолилась Ханзи. – Если я приду домой без часов, я не знаю, что будет... Этого я не переживу... Это просто невозможно... (Мы здесь упускаем, что каждое ее слово прерывалось икотой.)

– Друзья мои! – учитель математики скрестил руки на груди. – Друзья, мы поступим совсем иначе. Поскольку еще десять минут назад часы были на месте, а за это время никто из класса не ушел... А может быть, кто-нибудь ушел?

Ученики 3-го «Д» перестали искать, посмотрели на учителя и отрицательно покачали головами.

– Вот видите, – продолжал математик, – вот видите! Раз никто не ушел, часы должны быть в классе.

– Поэтому мы их и ищем, – сказал Мыслитель и кинул Вольфгангу Крану очки – он нашел их под батареей.