Движения становились все медленнее, все мучительнее. Солнечного света не хватало, чтобы восполнить энергозатраты прошлой ночи. Но, бусина к бусине, ожерелье росло: кусочек свинца, осколок керамики, стеклянная слезинка, зародыш жемчужины… И халцедоновый Будда — ведь сержант Паттерсон была главным механиком Халцедонии.

Когда солнце достигло зенита, работа пошла быстрее. Щенок дремал в тени робота; недавно он пообедал остатками птицы, которую принес Бельведер. Сам мальчик сидел перед Халцедонией на камне и следил за ее работой.

— Это для кого? — спросил он, прикасаясь к свисающей с манипулятора гирлянде.

— Для Кей Паттерсон, — ответила Халцедония, нанизывая на проволоку зеленовато-коричневый керамический осколок, напоминавший защитную расцветку униформы.

— Сэр Кей, — продекламировал Бельведер. Его голос ломался и порой почти пропадал посередине слова, но на этот раз мальчик справился великолепно. — Она ухаживала за конем короля Артура, и была его названым братом, и держала его боевых роботов в стойлах. — Похоже, он был невероятно горд своей памятью.

— Она не тот Кей, — поправила его Халцедония. — Тебе скоро придется уйти. — Еще одна «бусина» завершила ряд, и манипулятор завязал узел.

— А тебе не уйти с пляжа. Ты не можешь карабкаться.

Ничего не подозревая, он беспечно взял ожерелье для Родейла и развел руки, чтобы получше его разглядеть. Бусины словили лучи света, нежно, тонко звякнули.

Бельведер оставался здесь, даже когда день стал клониться к закату. Халцедония работала теперь исключительно на накопленной солнечной энергии. Едва опустится ночь, она снова погрузится в оцепенение. А когда придет сезон штормов, то волны станут перекатываться через ее панцирь, и даже небесное светило окажется не в силах вернуть ее к жизни.

— Ты должен идти, — напомнила Халцедония, когда манипуляторы замерли над практически готовым ожерельем. И добавила, солгав: — Ты мне здесь не нужен.

— Это для кого? — спросил Бельведер. Щенок поднял голову и заскулил.

— Для Гарнера, — отозвалась Халцедония и рассказала ему про Гарнера и Энтони, про Явеца, про Родригеса, про Паттерсон и Уайта, и про Вощину, пока не стемнело настолько, что ее динамики и зрительные сенсоры отключились.

Наутро Бельведер положил готовое ожерелье для Паттерсон в клешни Халцедонии. Похоже, он работал при свете костра всю ночь.

— Не сумел только завязать хорошенечко, — оповестил он, заботливо раскладывая звенья гирлянды в манипуляторах.

Молча Халцедония затянула узлы, один за другим. Щенок, прихрамывая, кружил возле плоского камня, принюхивался, облаивал волны, чаек, семенивших по своим делам крабов.

Закончив, Халцедония вытянула клешни и повесила ожерелье на шею притихшему Бельведеру. На его щеках уже рос мягкий пушок. Мужчины-пехотинцы всегда выскабливали свои щеки до гладкости, а у женщин-пехотинцев на лицах волосы не росли.

— Ты сказала, это Кей. — Мальчик поддел ожерелье ладонями, любуясь, как переливаются на свету стекло и камни.

— Для того, кто будет ее помнить. — Все вместе ожерелья весили немало. Она не была уверена, сумеет ли Бельведер поднять их. — Так помни ее. Ты знаешь, какое для кого?

И по одному Халцедония передавала ожерелья мальчику, а тот называл имена тех, кому они предназначались. Роджерс, Родэйл, Ван Метьер, Перси. Бельведер расстелил темно-синее шерстяное одеяло — и где только он раздобыл его?! Вероятно, там же, где нашел щенка, — и старательно разложил на нем сокровища.

Они сияли.

— Расскажи мне о Родэйле, — потребовала Халцедония, указывая манипулятором на одно из ожерелий.

Бельведер рассказал, основательно сдобрив повествование отрывками из легенды о Роланде. Вышла превосходная история, мальчик проявил себя великолепным рассказчиком. Халцедония была обязана судить строго.

— Возьми ожерелья, — сказала она. — Отдай людям и расскажи им истории. Они должны перейти к тем, кто станет помнить и чтить павших.

— Где ж я возьму этих людей? — Бельведер насупился и скрестил руки на груди. — На пляже их нету.

— Верно, — согласилась Халцедония. — Здесь их нет. Тебе придется их найти.

Но Бельведер не ушел. Вместе с собакой он продолжал путешествовать вдоль береговой линии, пока осень вступала в свои права. С каждым днем делалось холоднее. Халцедония все дольше оставалась недвижной и безмолвной, низкое солнце возвращало ее к активности только в обеденный час. Наступило время штормов, но камень-верстак служил неплохим волнорезом, поэтому соленая вода хотя и сковала суставы, но пока не повредила процессор. Халцедония более не двигалась и говорила крайне редко даже днем, и Бельведер со щенком использовали ее панцирь вместо укрытия; дым от разводимых им костров закоптил ее брюхо.