Шрифт:
– Женский?
– Женский. Очень знакомый. Вспомнил: твоей бабушки! Она меня еще позвала, как тебя: "Сенька!" Никого. Поворачиваюсь: и в гробу никого... я один... совершенно один... Куда она подевалась? Не акула же ее проглотила! Если б я видел, как она падала, я бы ее, по крайней мере, за ногу схватил...
– Она что, покончила жизнь самоубийством? Как Катерина - бросилась в Волгу?
– без всякой иронии спросил Птицын.
– Неизвестно, - Лунин пожал плечами.
– Все дело в том, что она была негритянкой. Голой негритянкой.
– Негритянка?
– улыбнулся Птицын.
– А ты? Тоже был негром? В смысле голым негром?
– Себя я не видел, - продолжал Миша серьезно.
– Единственное, вот это точно... во сне я был не я.
– А кто?
– Я был Птицыным. Ну, то есть тобой. Я, Птицын, ждал Лунина, то есть себя. Мы договорились о встрече, но я - Лунин - опаздывал, это меня, в смысле Птицына, беспокоило. Ты что-нибудь понимаешь? В этом маразме...
– Понимаю... Довольно логично!
– с усмешкой отвечал Птицын.
– Кроме того, -- продолжал Миша, - Лунин, то есть ты, кого я ждал, был женщиной. Моей сестрой.
– Тоже негритянкой?
– Нет, едва ли... Впрочем, я тебя так и не дождался. Подул ветер, лодку подбросило, началась гроза. И я думал, что ты - Лунин в женской ипостаси - утонул.
– Почему я должен обязательно утонуть? Идиотизм какой-то! Если Верстовская утопла, то я-то здесь при чем? Где она, там и я?
– не на шутку обозлился Птицын.
– Дудки!
– Только я хотел было опять прилечь, - рассказывал Лунин, - как вокруг этого моего гроба-лодки, откуда ни возьмись, десяток голов. И все норовят схватиться за борт.
– Откуда они?
– Черт его знает... Со дна, наверное... Раскачивают гроб в разные стороны. В ногах лодки-гроба - полным-полно воды. Хватаю с днища половник. Хотел вычерпать половником. Не вышло. Слишком много воды. Тогда я огрел этим половником пару горячих голов, и они отцепились.
– Что за головы?
– уточнил Птицын.
– Ты их знаешь?
– Нет, все какие-то мертвые... Без глаз, без волос, без пола и... синие. Ноздреватые какие-то... Амёбообразные... Сморчки.
Старуха сзади стала чихать. Птицын с Луниным прислушались.
– Восемь раз!
– посчитал Птицын.
– Мощный насморк. Похоже, нам с тобой снился один и тот же сон. Я тоже был во сне женщиной. Знаешь, кем?
– Кем?
– Лизой Чайкиной. А вокруг нее горы трупов. Анатомический театр! Живых трупов.
Птицын подробно пересказал свой сон.
– Как ты запомнил? Столько деталей... Ну и память! ... Вообще...
– задумчиво протянул Миша, - по идее... твой сон должен был сниться мне.
– А твой - мне!
– хмыкнул Птицын.
– Жаль, в этих наших снах не было ни одной одинаковой детали. Тогда можно было бы точно сказать: мы смотрели сны друг друга.
– Почему не было? Была.
– Какая?
– Мы оба взбаламутили мертвецов... С того света. Подняли из гробов. - Для чего? Зачем?
– вопрошал Птицын.
– Если б знать!..
– развел руками Лунин.
– Это опасно?
– - продолжал допрос Птицын.
Лунин знал, как суеверен Птицын, впрочем, птицынское беспокойство передалось и ему. К тому же Лунину стало холодно.
– Твои вопросы не ко мне!
– А к кому?
Лунин развел руками.
3.
Из окон ивантеевского Дворца культуры железнодорожников, стоявшего на площади Пионеров-героев, гремела музыка: Валерий Леонтьев пел модный шлягер "Учкудук. Три колодца!.."
Птицын покосился на полыхающие разноцветными огнями окна Дворца железнодорожников, резко остановился и, ткнув пальцем на здание, сказал Лунину:
– Миша! А что если нам туда заглянуть? А?
– На танцы?
– удивился Миша.
– Почему нет?
Пока Миша думал, Птицын рассматривал памятник пионерам-героям: на переднем плане стояла Лиза Чайкина в пионерском галстуке, папахе и с автоматом. Позади нее, угрожающе оскалившись, Валя Котик готовился швырнуть гранату. Зина Портнова, запрокинув голову и схватившись за сердце, падала убитая. Птицын идентифицировал пионеров-героев, сверившись с надписями на пьедестале.
– Не боишься уголовников?
– тревожно озираясь, наконец ответил Миша.
– Могут прирезать... Запросто. Раз плюнуть! Бандитский город... - Брось!
– отмахнулся Птицын.
– Какие там еще бандиты на Новый год?! Пьяных много. Это как пить дать... А бандиты отдыхают.
– Пьяные... Бандиты... Какая разница! Там вся шваль собралась... Быдло... не люди...
– пробовал Миша отговорить Птицына от этой безумной затеи.
– Давно ли ты меня учил любить людей?!
Миша хорошо помнил свои школьные стычки с ивантеевскими дебилами. Каждый раз, когда он слышал из уст одноклассников трехэтажный мат, он лез в драку. Он считал это своим пионерским долгом. Господи! Каким он был идиотом! Однажды его целый час увещевала завуч в служебном кабинете, доказывая разницу между словами и кулаками. Для Миши эта разница была совсем не очевидна. Он отстаивал свою позицию, забросав завуча цитатами из Заболоцкого: "Словом можно убить! Словом можно спасти! Словом можно полки за собой повести!" Расстались они недовольные друг другом. А на следующий день, когда он был дежурным и собрался было закрыть дверь на швабру, Сева, Коля, Федя, Сёма вломились в класс, привели амбала из восьмого, который уже имел несколько приводов в милицию, и тот стал Мишу бить. Поначалу он легонько подталкивал Мишу в плечо, загоняя его к стене между рядами парт, потом флегматично напирал грудью и бормотал сквозь зубы, перемежая бормотанье зычным матом: