UR.ANUS
Том 1. Авиация превращений
вернуться

Хармс Даниил Иванович
Шрифт:

всё

4 февр. 1926 г.

Ваньки встаньки <II>

Ты послушай ка карась имя палкой перебрось а потом руби направо и не спрашивай зараз то Володю то Серёжу то верёвку павар то ли куру молодую то ли повора вора Разбери который лучше может цапаться за тучи перемыгой серебром девятнадцатым ребром разворачивать корыто у собачий конуры где пупырыши нерыты и колеблется Нарым Там лежали Михаилы вонючими шкурами до полуночи хилые а под утро Шурами И в прошлую середу откидывая зановеси прохржему серому едва показалися сначало до плечика румяного шарика а после до клетчатых штанишек ошпаривали мне сказали на ушко что чудо явилося и царица Матушка сама удивилася: ах как же это милые? как же это можно? я шла себе мимо носила дрожжи вошёл барабанщик аршином в рост его раненная щека отвисала просто он не слышет музыки и нянин плач на нём штаны узкие и каленкоровый плащ простите пожалуйсто я покривил душой сердце сжалося я чужой

— входит барабанщик небольшого роста —

ах как же это можно? я знал заранее — взял две ложки — — вы ИЗРАНЕНЫ. —

— ЗАНОВЕСЬ —

собака ногу поднимает ради си ради си солдат Евангелие понимает только в Сирии только в Сирии но даже в Сирию солдат не хочет плюет пропоица куда то и в Сирию бросает кочень где так умны Солдаты ему бы пеночки не слизывать ему бы всё: «руби да бей» да чтобы сёстры ходили с клизмами да чтобы было сто рублей солдат а солдат сколькотебелет? где твоя полатка? и твой пистолет. — кнучу в прихвостень кобыле хоть бы куча хоть бы мох располуженной посуды не полю не лужу и в приподнятом бокале покажу тебе ужо! Едет мама серафимом на ослице прямо в тыл покупает сарафаны и персидскую тафту

— солдат отворачивается и больше не хочет разговаривать —

открылось дверце подкидное запрятало пятнашку сказало протопопу Ною: — позвольте пятку вашу — я не дам пятку шнельклопс дуй в ягоду шнельклопс разрешите вам не поверить я архимандрит а вы протопоп а то рассержусь и от самой Твери возьму да и проедусь по полу он рас-стегивает мундир забикренивает папаху и садится на ковёр и свистит в четыре пальца: пью фюфюлы на фуфу еду мальчиком в Уфу щекати меня судак и под мышку и сюда ихи блохи не хоши пуфы боже на матрасс. за бородатым бегут сутуленькие в клети пугается коза а с неба разные свистульки картошкой сыпятся в глаза туды сюды да плеть хвоста да ты да я да пой нога считает пальцами до ста и слышит голос: «помогай» обернулся парусом лезет выше клироса до месяца не долез до города не дошёл обнимались старушки плакали замочили туфли лаковые со свечой читали Лермонтова влюбились в кого го то кавалера там на груди у него солнышко а сестра его совушка волоса его рыжие королеву прижили может кушать рябчика да и то только в тряпочке у него две шашки длинные на стене висят… Господи Помилуй свят свят свят

— черти испугались молитвы и ушли из Гефсиманского сада, тогда самый святой человек сказал: —

здорово пить утрами молоко и выходить гулять часа так на четыре О человек! исполни сей закон и на тебя не вскочит чирий. ПОСЛУШАЙТЕ сегодня например какой то князь сказал своей любовнице: — иди и вырый мне могилу на Днепре и принеси листок смаковницы — Она пошла уже козалось в камыши Но видет (!) князь (!) за ней (!) бежит (!) кидает сумрачный ноган к её растерзанным ногам прости-прости я нехороший раз 2 3 4 5 6 7 … … … а сам тихонько зубы крошит как будто праведный совсем О человек! исполни сей закон и на тебя не вскочит чирий мотай рубашками в загон — как говориться в притче: — плен духу твоему язычник и разуму закопанная цепь —

— за кулисами говорят шёпотом, и публика с трепетом ловит бабочку. Несут изображение царя. Кто то фыркает в ладонь и говорит: блинчики. Его выводят —

Выйди глупый человек и глупая лошадь на Серёже полаче и на Володе тоже стыдно совестно и неприлично говорить блинчики а если комната вдобавок девичая то нужно говорить как-то иначе

— Все удовлетворены и идут к выходу —

ВСЕ

11 февр. 1926

Половинки

присудили у стогов месяцем и речкою и махнула голова месяца голова толстою ручкою позавидовала ей баба руку ей позавидовала баба корамыслами на дворе моём широком вышивают конаплей дедка валенками шлёпает и пьёт молоко позавидовала я вот такими дулями и родила меня мать чехардой придорожною а крестил меня поп не поп а малина — вся то распосадница батькина бухта лавку закапала вороньим яйцом больно родимая грудью заухала мыльными пузырьками батьке в лицо ахнули бусы бабы фыркали стукала лопата в брюхо ему избы попы и звёзды русые речка игрушка и солнце лимон разные церковки птички, палочки оконце ласковое расшитое всё побежало побежало и ахнуло сам я вдеваю кол в решето бъется в лесу фантан фантович грузди сбирает селеним паша перья точат мальчик Митя уснул в лесу холодно в рубашке кидаться шишками кожа пупырашками буд-то гусиная высохли мочалками волосы под мышками хлещет бог бог — осиновый ахнули бусы бабы ахнули радугами стонет баба Богородица лик её вышитый груди глажены веки мигнут и опять закроются сукровицей кажется потеют и дохнут навозные кучи скучно в лесу! в дремучем невесело! мне то старухи до печёнки скучно мальчика Митю в церковь НЕСТЬ ведьма ты ведьма кому ты позавидовала? месяц пупом сел на живот! мальчика Митю чтоб его(!) идола сам я вдеваю кол в решето сам я сижу матыгой ночью жду перелесья синего утра и кто то меня за плечо вороочает тянет на улицу мой рукав ЗНАЮ от сюдова мне не поверят мне не разбить ключевой тиши дедка мороз стучится в двери месяц раскинул в небе шалаши. стены мои звончее пахаря крепче жимолости в росту крепли и крепли и вдруг заахала бабы и бусы и шар на мосту — милый голубку милой посылает — шлет куличи и хлай на столо а губы плюются в дым кисилями а руки ласкаются ниже колен бабка пела небу новоселье небо полотенце! небо уж не то! бабка поля пшеном засеяла сам я вдеваю кол в решето пряжею бабкиной месяц утонет уши его разольются речкою — — там из окна соседнего домика бабка ему махнула ручкою —

ВСЕ

Школа ЧИНАРЕЙ

Взирь Зауми

<1926>

«в репей закутаная лошадь…»

В репей закутанная лошадь как репа из носу валилась к утру лишь отперли конюшни так заповедал сам Ефрейтор. Он в чистом галстуке и сквозь решетку во рту на золоте царапин шесть едва откинув одеяло ползает и слышит бабушка под фонарями свист. И слышит бабушка ушами мягкими как кони брызгают слюной и как давно земля горелая стоит горбом на трех китах. Но вдруг Ефрейтора супруга замрет в объятиях упругих? Как тихо станет конь презренный в лицо накрашенной гулять творить акафисты по кругу и поджидать свою подругу. Но взора глаз не терпит стража его последние слова. Как он суров и детям страшен и в жилах бьется кровь славян и видит он: его голубка лежит на грязной мостовой и зонтик ломаный и юбку и гребень в волосе простой. Артур любимый верно снится в бобровой шапке утром ей и вот уже дрожит ресница и ноги ходят по траве. Я знаю бедная Наташа концы расщелены глухой где человек плечами дышит и дети родятся хулой. Там быстро щелкает рубанок а дни минутами летят там пни растут. Там спит дитя. Там бьет лесничий в барабан.

Конец героя

Живи хвостом сухих корений за миром брошенных творений, бросая камни в небо, в воду ль, держась пустынником поодаль. В красе бушующих румян хлещи отравленным ура. Призыва нежный алатырь и Бога чёрный монастырь. Шумит ребячая проказа до девки сто седьмого раза и латы воина шумят при пухлом шёпоте сулят. Сады плодов и винограда вокруг широкая ограда. Мелькает девушка в окне, Софокл вдруг подходит к ней: Не мучь передника рукою и цвет волос своих не мучь твоя рука жару прогонит и дядька вынырнет из туч. И вмиг разбившись на матрасе, восстанет, молод и прекрасен истоком бережным имян как водолей, пронзит меня. Сухое дерево ломалось, она в окне своём пугалась, бросала стражу и дозор и щёки красила в позор. Уж день вертелся в двери эти, шуты плясали в оперетте и ловкий крик блестящих дам кричал: я честь свою отдам! Под стук и лепет колотушек дитя свечу свою потушит потом идёт в леса укропа куриный дом и бабий ропот. Крутя усы, бежит полковник минутной храбростью кичась — Сударыня, я ваш поклонник, скажите мне, который час? Она же, взяв часы тугие и не взирая на него, не слышит жалобы другие, повелевает выйти вон. А я под знаменем в бою плюю в колодец и пою: пусть ветер палубу колышет, но ветра стык моряк не слышит. Пусть дева плачет о зиме и молоко даёт змее. Я, опростясь сухим приветом, стелю кровать себе при этом, бросая в небо дерзкий глас и проходя четвёртый класс. Из леса выпрыгнет метёлка умрёт в углу моя светёлка восстанет мёртвый на помост с блином во рту промчится пост. Как жнец над пряхою не дышит, как пряха нож вздымает выше — не слышу я и не гляжу, как пёс под знаменем лежу. Но виден мне конец героя глаза распухшие от крови могилу с именем попа и звон копающих лопат. И виден мне келейник ровный, упряжка скучная и дровни, ковёр раскинутых саней, лихая скачка: поскорей! Конец не так, моя Розалья, пройдя всего лишь жизни треть, его схватили и связали а дальше я не стал смотреть. И запотев в могучем росте всегда ликующий такой — никто не скажет и не спросит и не помянет за упокой.