Она вдруг остановилась, схватила меня за руку и прилипла своими губами к моим. Будь я женщиной, я бы стал сопротивляться, но, как существо противоположного пола, сделать подобного кощунства не мог. Целуя её в ответ, я пытался извлечь из ситуации максимальную пользу — всё норовил разглядеть, что же находится под повязкой на её глазу, но качественная темная материя чужие взгляды внутрь не пропускала. Вспомнился Шурин рассказ о приставании Анны к нему по пути на дискотеку, и теперь он казался мне весьма правдивым.

Тем временем Анна терлась об меня всё сильнее, и я, как честный человек, пытался сообразить, придется ли на ней жениться, если наша «прогулка по лесу» перейдет опасную черту. Но всё кончилось так же неожиданно, как и началось. Она отстранилась от меня и изобразила на лице некую смесь из неподдельного удивления и праведного гнева. Казалось, она вот-вот закричит, чтобы призвать на помощь всю каталонскую полицию, но в следующую секунду она снова прижалась ко мне. Таких странно-импульсивных девушек на Родине мне встречать не приходилось.

Мы присели на пенёк и продолжили светскую беседу. Она очень сожалела, что лагерь подходит к концу, что в Барселоне не подают такой замечательной и вкусной еды, что будет скучать обо мне. Потом, узнав, что завтра за нами должны приехать Жуан и Жавье, она предложила взамен свои услуги. Её папа мог взять нас с Шурой до Барселоны, а Жуану она сегодня вечером позвонит сама из автомата в Олоте. Никакого смысла отказываться от её услуг я не видел. Шура, к сожалению, тоже.

А вечером мы всем лагерем поехали в Олот. Власти города решили порадовать своих жителей и на главной площади города установили большой экран, чтобы продемонстрировать документальный фильм об ирландской группе «U2», бывшей в те годы настоящим музыкальным откровением Европы. Зрители уселись прямо на асфальт в своих белых штанах, что было для нас полной дикостью. Но, видя, что никто не испачкался, мы осмелели до того, что легли тоже, сохраняя белизну своих рубашек. Сам фильм поразил нас куда меньше, чем чистота тротуара.

Наступил последний день лагеря. Никто ничего не делал, и даже приёмы пищи были пущены на самотек. Кто-то спал, кто-то просто слонялся без дела. Химун барабанил, мы же, вместе с Лицой, Федерикой, Анитой и Вирпи, расположились в тени чердака, опустевшем после нашествия скорпионов, и пили виски, любезно предоставленный Анитой. Легкая грусть висела в воздухе — мы понимали, что вряд ли когда-либо увидимся снова. Лица предложила провести очередное заседание «русского клуба», но энтузиазма это ни в ком не нашло.

— Слушай, — с детской непосредственностью спросил я, — а как будет по-гречески «я люблю тебя»?

Лица подозрительно посмотрела на меня, но, не увидев подвоха, расслабилась и произнесла:

— Муа ресес.

Я записал услышанное русскими буквами к себе в блокнотик, не забыв поставить ударение.

— А по-австрийски?

— По-немецки, — поправила меня Анита. — Австрийского языка в природе не существует. Их либе дих.

Я записал и это.

— Ти амо, — сказала Федерика, не дожидаясь приглашения.

Все посмотрели на Вирпи, и она, помедлив, добавила:

— Миина ррраканстансинуа*.

Шура только и смог выдохнуть по-русски:

— Ну, вы, батенька, наглец.

Он просто завидовал, что мне признались в любви сразу четыре женщины. Да ещё каких! В знак благодарности мы научили девушек русскому варианту. В устах Лицы это прозвучало примерно так:

— Крашаветс мущщина. Я лублу тебиа.

На первую часть фразы она напросилась сама — мало ли, где пригодится.

В этот момент нас позвали пить «шампанское». Вся компания расположилась на свежем воздухе у накрытого стола. Естественно, на нем лежала всё та же несъедобная фигня. Шампанское тоже оказалось «вегетарианским», что нас уже совсем не удивило. По сути это был сильногазированный виноградный сок из концентрата. И тут Шура признался мне в том, что всё это время в его сумке лежала банка тушёнки, и предложил по-тихому смыться от праздничного угощения и перекусить по-настоящему. И он ещё спрашивал моего согласия!

Дождавшись удобного случая, мы незаметно покинули «попойку», отправившись в горы любимой «тропой сенокоса». С такими торжественными лицами люди могут улетать к далеким звёздам или получать правительственные награды. Мы же шли в лес, чтобы, укрывшись от любопытных глаз вездесущих антропософов, съесть банку тушёнки, навеки осквернив мясными запахами вегетарианские окрестности. За нами, было, увязалась стая собак и кошек, черт знает как унюхавших поживу, но мы бросили им огрызок груши и они ускакали за ним наперегонки.

Открыв банку перочинным ножом, мы стали медленно есть её содержимое, тщательно разжевывая каждый кусочек и прислушиваясь к реакции организма. Вели себя во время трапезы достойно, словно перед нами лежал косяк конопли, а не варёная с лавровым листом говядина. Не чавкали и локтями не толкались. Примерно на половине банки Шура вдруг отложил ложку и сказал, что сыт, растрогав меня до глубины души. Я принялся его уговаривать съесть ещё ложечку, мысленно надеясь на отказ, как вдруг почувствовал, что тоже наелся. Невероятно! Две недели в вегетарианском режиме сжали наши желудки до размера детского кулачка. По возвращении на Родину нам предстояла долгая и кропотливая обратная работа.