И снова, как это произошло уже с казачьим полковником, за Уварова ответил безымянный штатский:

– Я не ослышался, господин профессор? – спросил он. – Вы ведь только что сказали, что раненый неоперабелен? Ведь так? И безнадежен?

– Да, – опешил Стеймацкий. – Я так сказал и… Но…

– Считайте, что войсковой старшина уже умер, – тихо, но твердо остановил его мужчина. Сейчас он казался таким же старым, как и генерал-полковник.

– Но он же еще жив, – возразил Николай Евграфович.

– Есть разница? – спросил штатский. – Я имею в виду для вас? Или вы все-таки собираетесь его оперировать?

– Оперировать? – Стеймацкий и сам не знал, что тут сказать. Логически штатский был прав, но с другой стороны…

– Вот видите! – пожал плечами мужчина. – Оперировать вы его не будете. Помочь не можете. Летальный исход гарантирован. Так чего же вы спорите?

– Куда вы хотите его забрать? – сдался Стеймацкий.

– А какая вам разница, Николай Евграфович? – вмешался в разговор генерал.

– Ну, как же! – снова опешил Стеймацкий. – Документы же надо оформить на перевод.

– Ах, да! – кивнул Уваров. – Отчетность.

Он достал из нагрудного кармана френча блокнот и паркеровское перо и быстро что-то написал на первом листке, который тут же, аккуратно отделив от прочих, и протянул Стеймацкому.

– Вот, пожалуйста, господин полковник.

Стеймацкий принял бумагу и поднес ее к глазам. На бланке Лейб-гвардии Астраханского полка было разборчивым почерком написано следующее:

" Изъят по распоряжению Ставки Верховного Главнокомандующего. Генерал-полковник Уваров. 18.04.62"

– И это все? – удивленно спросил Стеймацкий, поднимая глаза на генерала. – А имя?

В этот момент, дверь тихо отворилась и в палату вошли два гвардейца в полевой форме с носилками в руках.

– Какое имя? – рассеянно спросил генерал, оборачиваясь к своим людям. – Берите! – приказал он им, кивая на раненого. – Только осторожно.

– Есть, – вытянулся перед ним гвардеец с нашивками сержанта.

– Исполняйте.

– Имя того, кого вы… изымаете, – напомнил о себе Стеймацкий.

– Вот вы его и впишите, – предложил генерал, следивший за тем, как его солдаты перекладывают раненого с кровати на носилки.

– Но я его не знаю!

– И я не знаю, – пожал плечами генерал, наконец, оборачиваясь к совершенно сбитому с толку Стеймацкому. – У него же не было документов, и сопроводительного письма не было. Так что даже не знаю, что вам посоветовать. Простите, служба.

– Честь имею! – коротко кивнул он Николаю Евграфовичу, завершая разговор, и, повернувшись, пошел за солдатами, вынесшими уже раненого в коридор.

– Честь имею! – щелкнул каблуками полковник Шуг и тоже пошел прочь.

Задержался в палате только штатский. Он обвел взглядом койки, на которых лежало еще трое безнадежных, находившихся, как и следовало ожидать, без сознания, задержал его на мгновение на притихшей и даже как будто уменьшившейся в размерах Синицыной, и, наконец, посмотрел в глаза Николаю Евграфовичу.

– Дело, конечно, ваше, господин профессор, – сказал он тихо. – Но я бы его похоронил.

– Кого? – не понял Стеймацкий.

– Безымянного майора, – пояснил штатский. – Умер и похоронен. Все.

– Но ведь… – Николай Евграфович поднял руку с зажатой в ней распиской генерала. – А это?

– А что это? – спросил мужчина, быстро взглянув на записку. – Тут не написано даже что именно изъял генерал Уваров, или кого. Может быть раненого, а может быть, тумбочку прикроватную. Решайте сами, господин профессор. Но лично я вам скажу так, нет человека, нет проблемы. Честь имею.

И не сказав больше ни слова, так и оставшийся не названным по имени странный этот штатский господин кивнул, повернулся и быстрым шагом поспешил вслед ушедшим.

"Нет человека, – повторил про себя Стеймацкий. – Нет…"