Арконов рассмеялся весело, да так звонко, что белочка, застывшая было меж ветвей посмотреть на нас, поспешно устремилась вверх по стволу.

– «Язычество»? Вот уж язычества-то на русском Севере не было никогда!… Крутую, ничего не скажешь, баечку соткали кабинетные умники! Чай, с немцев еще пошло, которые против Михайлы Ломоносова интриговали… Язычники – это, я тебе скажу, всякие там людоеды в пампасах! Впрочем, и не только в пампасах… Да и не одни людоеды, конечно. Язычниками правомерно называть всех, не ведающих о Триедином Боге. А если у народа есть веда, что богов много, но Бог – един[1]… причем, не только вообще Един, а, конкретно, есть Три-Единый… тогда уж это будет никакое ни язычество. А будет это ведизм. Язычники же, повторю, это те, которые тайну Божия Триединства понять не могут… А знаешь, кстати, на каком примере изъясняют эту тайну отцы христианской церкви?

– ?

– А вот… Огонь[2]. От него и Свет, и Тепло. И Трое эти есть не одно и то же, но сущность у них Одна. Или, говоря языком церковным, они есть нераздельны и неслиянны. Умный да разумеет…

– Мы, русские, – возвратился Тихон к исходной теме, – Бога разумели испокон Триединым и звали Его Триглав. Так что на этой земле ведизм был всегда. Да он же и сейчас есть. Во всяком храме на престоле в алтаре лежит Веда вед – Святое Евангелие…

– ??

– А как, по-твоему, переводится это слово: «Евангелие»?

– «Благая Весть».

– А Веда это и есть Весть, Ведение о том, что Бог Триедин. С Евангелием смысл древней Русской Веды, на дощках деревянных еще записанной, весь легко открывается. А также сокровенный смысл Авесты персидской. Да и в Восточных Ведах, если с евангельским знанием подойти, легко распутываются хитросплетения про Атмана-Брахмана… Ведь мы с индусами одного корня. Около шести тысячелетий до Рождества Христова их предки вышли отсюда, с этой земли, о чем индийская Ригведа многоразлично свидетельствует[3]… С Евангелием даже в иудейском Ветхом Завете можно отделить зерна от плевел. Хотя там зерен, скажем прямо, немного будет, о чем и повторяет не раз, нелицеприятно, Новый Завет.

– А как же говорят: иудео-христианство?

– Кто говорит? Немцы-то католики? У них, может быть, и «иудео». Им виднее. Пускай себе говорят. Вольным воля – спасенному рай. Вот только… нам, знавшим Триединого испокон, чего повторять за ними? Зрячему – да брать себе в поводыри слепого? Берем, однако. Поэтому и обзывают нас, всю дорогу, язычниками по прошлому, а теперь какими-то будто бы полу-иудеями…

– Язычники если поклоняются огню, – говорил еще Тихон, – то поклоняются ему как твари, не более. Как тому, что обжигает или же согревает. Убивает и дает жизнь… А ведающие во все века прозревали за огнем крест. Орудие распятия, что, преображенное Подвигом Спаса (кельтская веда отвека именовала Его Есус, а наша – Исус, или же Дажьбог), сделается оружием спасения. Восьмиконечный Животворящий Крест… Восемь огней и возжигали всегда вокруг изображения Рода, жизнедарящего. И потому огонь прозывался крес, а рожаницы-огневицы – кресницами. И с тех времен осталось слово кресало – огниво. И древняя молитва Честному Кресту не случайно уподобляет: «яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень…» А начинается эта молитва: «Да воскреснет Бог!» А древнее слово воскреснуть дословно означало возгореться. На Пасху – Светлое Христово Воскресение – и возгорается, нисходя с неба, Огонь при Гробе Господнем. От этого Огня возжигают свечи и лампады в храмах по всему миру. Нет храма без лампады и свечи, то есть без огня. А то, что Воскресение Сына Божия (Агнца) знаменовано будет Огнем (Агни) – веды испокон веку предсказывали.

…Притолока тонула в серых, замшелых, едва отесанных валунах каменного основания. Тихон, дотронувшись ладонью до зернистой поверхности, произнес, как будто бы про-себя:

– Гром-камень…

Я не спросил, о чем он. Мне не терпелось попасть внутрь дома и видеть тайну его.

Арконов остановился на скрипучем крыльце, и не спешил достать ключ. Как будто бы в ожиданье, что нам откроют.

Пришлось остановиться и мне. Рассматривая прочную дубовую дверь, я заметил: ключ, вроде бы, ни к чему. Не было нигде видно скважины. На фоне испещренной затейливой вязью створы выделялось только кольцо на ввинченном глубоко штыре. И это массивное дверное кольцо было отлито в форме громового колеса – древнего оберега.

Все же я думал, что где-нибудь имеется скважина. Потайная, замаскированная резьбой. И спросил:

– А где тут будет замок?

И почему то вдруг догадался, что услышу в ответ:

– Умеющему закрывать не нужны замки; умеющему связывать не нужна веревка.

Автоматически я выдал библиографию:

– «Дао Дэ Цзин», Лао Цзы.

– Конечно, – наклонил голову Арконов. – Кто, как ни Старый Мастер? Таков дословный перевод имени Лао Цзы. Впрочем, его можно истолковать и как Мудрый Учитель. Мне больше нравится Мастер… Свободный от страстей видит дивную тайну Дао; подверженный страстям – только его проявления.

Меня раздражал этот неожиданный экскурс в историю китайской философской мысли. И вызванная им, как казалось, задержка перед закрытой дверью. Ведь не терпелось побыстрее войти и видеть. Но, вспоминая это потом, я думал, что Тихон давал мне шанс…

– Что же, – почему-то немного печально сказал Арконов, – попробуй.

И, отступив чуть в сторону, показал рукой на кольцо.

Я взялся за него. Потянул.

Дверь отворилась очень легко и даже без малейшего скрипа.

За ней была темнота.

Арконов слегка дотронулся до моего плеча. Мы вошли.

Мы не успели пройти и несколько шагов по дорожке света, идущего из проема, как начала она истончаться. Она сошла на нет и пропала, оставив меня и Тихона в темноте. Это за спиной у нас затворилась дверь.

Она закрылась сама собою. Когда я проходил в эту дверь, то хорошо ее рассмотрел. Там не было никакой пружины. А створа была массивна, и не могла стронуться от случайного сквозняка.

Тогда, впрочем, я не обратил на это внимания. Пока еще какой-то свет был, глаза успели различить впереди, вроде бы, еще дверь. Тьма, в которой мы теперь оказались, скрывала что-то вроде сеней. По-видимому, в этом доме сени не представляли собой пристройку, как бывает обыкновенно. Роль их выполнял внутренний отсек помещения, наподобие отгороженного притвора храма.