Когда появился новый смысл жизни — ожидаемо-неожиданный, сокрушительно счастливый, — тогда можно хоть сотню операций перетерпеть. Мой новый смысл — мои внуки, Кирюша и Сашура. До дрожи душевной я мечтаю о времени, когда внучка заговорит, когда я буду играть с ней в настоящие девчоночьи игры. Я хочу увидеть, как они пойдут в школу и поступят в институты, как у Кирилла пробьется на щеках юношеский пушок, а Сашенька впервые накрасит ресницы, хочу наблюдать этапы их взросления, испытывая смешанные чувства, — с одной стороны, желаешь, чтобы такими умилительными остались навсегда, с другой стороны, вечно ждешь — когда сядет, когда пойдет, когда зубки полезут, когда заговорит, когда начнет читать, когда пойдет в школу. Я мечтаю о других внуках и подчас неделикатно подталкиваю сыновей и невесток: вы ведь обещали! Я знаю, что, когда увижу младенческое личико, у меня перехватит горло и брызнут слезы. Моя кровиночка, мое счастье, мое бессмертие…

Грезы только облекаются в предметную форму — купить машину, заработать миллион, играть с внуками. На самом деле люди мечтают о чувствах, хотят пережить ощущения заведомо или предположительно восхитительные. Человек, который мечтает увидеть море, отдает себе отчет в том, что море — это много соленой воды и только. Но при виде океанской дали он испытывает небывалый подъем духа, хмельной восторг, ощущение полета — могу взмыть в небо, если захочу. Или надеется все это испытать, потому что много раз читал в книжках. Большинство грез — обманки. К новой машине быстро привыкаешь, после первого миллиона хочется второго и десятого. Только внуки не подводят.

Бабушинство — это сильнейшая тяга к положительным эмоциям, когда других позитивных раздражителей мало осталось, когда накатывает старость с ее немощью и депрессиями.

Все бабушки эгоистки, без исключения. Только делятся на два класса: первые — эгоистки, которые внуков не жалуют, цепляются за уходящую жизнь, за карьеру, за паническое омоложение или просто за бесхлопотную жизнь, как моя бабушка Юля. Вторые эгоистки, вроде меня, для которых внуки — кладезь положительных эмоций, лекарство от старческого брюзжания и слабоумия, возвращение в молодость, когда дети были маленькими, а ты сама шустрой как белка. Внучку Сашуру я так и называю — моя Витаминка.

Мама вырастила наших сыновей, хотя всегда утверждала, что воспитывать должны родители. С этим я полностью согласна. И сейчас, занимаясь с внуками, я, конечно, обращаю их внимание на то, что можно, а что нельзя, что хорошо, а что плохо. Но без напряжения — без десятой доли того напряжения, которое было у меня, когда росли сыновья. Бабушки — эгоистки, что и говорить. Нам хочется позитива, а о негативе пусть заботятся родители. Однако моя мама находилась с внуками круглосуточно, что бы ни утверждала, — взяла на себя мою роль. И справилась с ней блестяще. В самом главном.

Маме удалось сформировать то, что в психологии называется базовым доверием к миру. Базовым — потому что это основа становления личности. Считается, что привить доверие к миру может только мать. В первые месяцы жизни ребенок не воспринимает себя как отдельное от мамы существо. Затем мамины ласки, кормление, сознание того, что она всегда под рукой, рядом, всегда придет на помощь, что «никогда я не останусь один, без маминой защиты», создает доверие к миру. Сначала — к маме, потом — к окружающим, к миру. Отсутствие этого бессознательного доверия имеет самые плачевные последствия: от покореженной личности взрослого человека до смерти младенца. В приютах брошенные младенцы даже при хорошем уходе могут умирать. Задолго до того, как ученые вывели термин «депрессия младенцев», монахини привязывали новорожденных сироток к телу: одного спереди, другого сзади — так и ходили, выполняя свою работу. И дети перестали умирать по непонятным причинам.

Никаких психологических теорий ни я, ни мама не ведали, начиталась об этом я гораздо позже, когда практической пользы подобные знания уже не имели. Но когда я уходила из дома, годовалый Митя и трехлетний Никита не заходились в крике, а спокойно махали мне ручкой на прощание. С бабушкой они себя чувствовали в безопасности. Их любовь к бабушке прошла все естественные этапы: от щенячьей привязанности в детстве до восхищения бабушкиными человеческими качествами и умом в юности. Мои дети не были обделены тем, без чего я тосковала ребенком отчаянно. Любовь бабушки и к бабушке нисколько не принижает любовь мамы и к маме. Напротив, только дополняет и усиливает. Человек вообще и ребенок в особенности может принять и выдать столько любви, сколько будет предложено. Это называется богатством души, а его никогда не бывает через край.

Митя и Никита иногда потешно выражали свою любовь к бабушке. Как правило — после разлуки, пусть и короткой.

— Бабушка, — говорил Митя, — когда ты будешь старенькой-старенькой и беззубой, я тебе всю еду буду жевать.

Никита не мог оставаться в стороне:

— А я, бабушка, на тебе женюсь, когда вырасту! На беззубой!

— Договорились! — смеялась мама.

Она любила внуков с равной силой. Думаю, что маме и в голову никогда бы не пришло выделять одного из них.

Разговаривая однажды с соседкой по даче, я сказала, что сегодня приедет мой любимый младший сын. На лице соседки появилось смущение, растерянность, борение чувств.

— Наташа! — не выдержав, покачала она головой. — Ты ведь не глупая женщина! Как ты можешь такое говорить? Твоя мама не такая! Никита у тебя замечательный!

— Конечно. У меня два любимых сына: любимый старший и любимый младший.

Я действительно не могу понять, как одного ребенка можно любить больше, чем другого. Все равно, что левую руку оберегать больше, чем правую. Возможно, если бы детей было полтора десятка? Но и пятнадцать рук были бы равно полезны и дороги.

Когда я читаю или мне рассказывают про семьи, где есть любимчики, про первого ребенка, брошенного в роддоме, а второго трепетно любимого, воспитываемого в неге и ласке, я чувствую некое биологически-интеллектуальное бессилие. Я не могу этого понять, как не могу представить электричество — движение электронов, — вообразить электроны я не способна.