Его лицо слегка помрачнело.

– Да, но эта картина… ходят слухи… говорят, что это… страннаякартина.

– Но ведь все его картины странные, разве не так? Ханс Хеминг пожал плечами.

– Возможно, эта – более странная, чем остальные. Понимаешь, я говорю это только затем, чтобы предупредить тебя, что другие – киностудия, твой агент – могут попытаться тебя отговорить. Ты должна быть к этому готова. Ты должна быть готова воспротивиться их уговорам.

Анджела изумленно посмотрела на него.

– Ты шутишь? Ты думаешь, я им позволю? Думаешь, я встану по стойке «смирно»? – Теперь ее твердый взгляд был полон решимости. – Ведь это тот прорыв, которого я ждала, так?

Он грустно улыбнулся.

– Да, дорогой мой котенок, это действительно так. Но ты должна помнить, что самая жестокая и ироничная трагедия жизни – это наша неспособность сделать то, что должно быть сделано, именно в тот момент, когда это следует сделать… вместо этого нас, точно тростник, швыряют из стороны в сторону волны случая.

Анджела с серьезным видом помотала головой.

– Нет-нет, только не с этой ролью – здесь я ничего на волю случая не оставляю. Железно.

Ханс Хеминг по-доброму кивнул, отпуская Анджелу и опуская руки; затем он положил одну руку ей на плечо. Со своим крупным лицом и грустной торжественностью он напоминал монаха-бенедиктинца, собирающегося ее благословить.

– Хорошо, – нараспев произнес он, – думаю, мой котенок взрослеет.

– Взрослею, можешь не сомневаться, – согласилась Анджела. – Мои чемоданы уже месяц как упакованы.

Контракт между правительством Лихтенштейна и «Фильмами Серого Кардинала» (корпоративное название, которое киностудия «Метрополитен» использовала для картины) особо оговаривал то, что «вся основная съемка» должна быть произведена в пределах страны. К немалому унынию Бориса и Сида, это касалось и работы «второй съемочной группы». Короче говоря, вместо того чтобы послать небольшую бригаду с оператором в Танжер и отснять там наружный материал касбы – в основном длинные или снятые с воздуха эпизоды, – она теперь должна была разработать и соорудить всю эту касбу и ее окрестности здесь. Однако вскоре стало очевидно, что подобный род операций в стиле Сесила Б. Демилле просто неосуществим в пределах их временных и бюджетных ограничений – главным образом из-за низкого качества доступных материалов и неопытности местных мастеровых. Кроме того, декорация на открытом воздухе, использованная в чем-то большем, нежели съемка средних планов, неизбежно выдает себя как искусственная конструкция. С такой проблемой не смог совладать даже гениальный Никки – если не считать нескольких убедительных фасадов, каменных лестниц и кратких участков булыжной улицы. В какой-то момент даже стало казаться, что наиважнейший эпизод с касбой рискует вылететь из сценария.

Ситуацию, однако, в очередной раз спас не кто иной, как продюсер С. К. Крассман. Сид разослал Морти. Липса и Никки в Лондон, Париж и Рим соответственно, откуда они вернулись с шестью минутами превосходного цветного материала, собранного по крохам из недавней туристской документалистики.

– А это подойдет? – поинтересовался Ласло у Сида.

– К чему, блин? Мы еще даже съемку не начали! Лучше позаботься о том, чтобы ты сам к этому подошел, мудила!

Итак, теперь у них была установочная съемка – прекрасный вид города с воздуха, а также медленный наезд на одну конкретную улицу, затем на одну конкретную касбу и наконец на одно конкретное окно. Для Никки проще простого было воссоздать улицу, фасад и окно так, чтобы зритель не различил, где кончается фильм о путешествии и начинается горячий материал. Под «зрителем», понятное дело, подразумевался человек, специально не обученный.

– Ханс передает вам свою любовь, – говорила Анджела через освещенный пламенем свечи столик в «Ла Мармите», французском ресторанчике Вадуца – подобно катафалку и карете скорой помощи, единственном в городе.

Борис улыбнулся.

– Он великий человек, поистине великий.

Анджела вздохнула.

– То же самое он говорит о вас. – Она склонила голову набок и уставила на пламя свечи грустный взор маленькой девочки. – Надеюсь, когда-нибудь кто-то скажет это и обо мне.

Борис рассмеялся.

– Что ты великий человек? Это вряд ли.

Анджела подняла глаза и смело улыбнулась.

– Что я великая актриса, – умоляющим тоном произнесла она. – Или пусть даже не великая, а просто хорошая. Вместо того, что, как вам известно, – она отвернулась от него, и голос ее почти затих, – обо мне говорят…

– Что с тобой классно бы переспать?

Борис обладал манерой говорить что-то обезоруживающе-личное полному незнакомцу, не нанося оскорбления; суть здесь заключалась в использовании тона, который отражал одновременно отстраненность и участие без всякого намека на нездоровую похотливость или напускную важность. Это позволяло установить интимную атмосферу за наикратчайшее время. Далее, разумеется, следовало колоссальное доверие – именно оно и давало Борису возможность не только фактически использовать актеров как пешки в своей игре, но и извлекать из них даже больше того, что они могли дать.

– Так,значит, обо мне говорят? – поинтересовалась Анджела и бросила на него резкий взор – впрочем, спрашивая мягко и опять опуская глаза. Разумеется, она знала, что это правда.

– А ты сама как думаешь?

Она пожала плечами.

– Наверно, что-то вроде того.

Борис улыбнулся ей и с нежной целеустремленностью заговорил:

– Энджи… все хотят тебя ебать. Ты это знаешь, не так ли? Все мужчины и мальчики в мире хотят ебать Анджелу Стерлинг.