В июне Юлиан пошел войной против последнего племени, разорявшего Галлию, - франков, живущих возле Келлена. Несмотря на бездорожье и непроходимые лесные чащи за Рейном, служившие франкам защитой, он с легкостью одержал над ними победу. Но это уже было без меня. Незадолго до того как он выступил в поход, я уехал к себе в Афины.

В день отъезда я пришел попрощаться с Юлианом в его кабинет, который мы прозвали "фригидарием". В жизни не встречал такой холодной комнаты, но Юлиан, после того как прошлой зимой чуть не угорел, никогда ее как следует не отапливал и стоически переносил холод. Летом, впрочем, в его кабинете стояла приятная прохлада, а я пришел прощаться в чудесный июньский день. Дверь кабинета была заперта, и возле нее ждал Оривасий.

– У него в кабинете епископ, - сообщил он мне.

– И без сомнения, пытается вернуть его в лоно церкви.

– А как же.

Тут дверь отворилась, и мимо нас прошествовал багровый от ярости епископ. Вслед за ним на пороге показался сияющий Юлиан - он, по-видимому, был очень доволен собой. Втащив нас в кабинет, Юлиан воскликнул:

– Вы бы только его послушали!

– Какой он секты?
– справился я.
– Арианин, никеец или…

– Политикан. Это Эпиктет, епископ Чивитавеккийский, но главный предмет его интересов, судя по всему, не церковные дела, а светские. Он передал мне устное послание от Констанция. Чрезвычайно любопытный документ.
– Юлиан бросился на походную койку, стоявшую у окна. (Хотя в записках об этом ничего нет, Юлиан часто диктовал в постели, и некоторые из документов, написанных, очевидно, заполночь, похожи на бред лунатика. Я часто выговаривал ему за это, а он возражал: "Во сне к нам являются боги, и, если я говорю во сне, это они вещают моими устами".)

– Мой соправитель, Август Констанций, обещает сохранить мне жизнь, если я, во-первых, отрекусь от императорского сана, затем сдам галльскую армию и, наконец, прибуду в Константинополь как частное лицо.

– Мы с Оривасием рассмеялись, но мне стало как-то не по себе.

– Эти требования, конечно, абсурдны, - сказал я, - но что тебя ждет, если ты их не выполнишь?

Об этом епископ предпочел умолчать, но подразумевалось, что в таком случае со мною рано или поздно будет покончено.

– Ну, до этого еще надо дожить, - сказал Оривасий.
– Пока что Констанций прикован к Персии и сможет выступить против нас не ранее чем через год.

– Не уверен, - покачал головой Юлиан. Он перебросил ноги через койку и протянул руку к стоявшему по другую ее сторону складному столику, заваленному донесениями осведомителей.
– Море новостей. Вот, к примеру, перехваченный нами приказ Констанция префекту Италии: собрать три миллиона медимнов зерна, смолоть в Брегенце - это город на Боденском озере - и заложить на хранение в нескольких городах у самой границы с Галлией. А вот еще один указ: Констанций снова велит создать запасы хлеба по итальянскую сторону Апеннинских гор. Это не оставляет сомнений - он явно готовится к вторжению в Галлию.

– Но когда?
– Хотя я уезжал и мне ничего не грозило (я отнюдь не герой и в случае опасности забочусь прежде всего о том, как бы унести ноги), судьба друга была мне далеко не безразлична.

– Кто знает, когда? Наша единственная надежда на то, что ему придется всерьез схватиться с Шапуром. А пока что все заготовленное Констанцием зерно попало ко мне.
– Тут Юлиан ухмыльнулся, как мальчишка.
– Я приказал его реквизировать и кормлю им свою армию.
– Он помолчал.
– Мне нужен всего один год.

– А потом?
– Я пристально взглянул ему в глаза. Ранее Юлиан никогда не строил планов на такое отдаленное будущее. Никто из нас не знал, как далеко простираются его амбиции и какова конечная цель.

Юлиан снова откинулся на спину и стал теребить свою юношескую бородку; в лучах июньского солнца она отливала золотом, как лисий мех.

– Через год я утвержусь в Галлии… и в Италии, - ответил он, и, несмотря на осторожный тон, все стало ясно: переход Альп означал войну.
– У меня нет выбора, - продолжал Юлиан.
– Если я останусь здесь и буду бездействовать, мне не сносить головы.
– Он снова указал на столик с документами.
– Есть сведения: Констанций ведет переговоры со скифами, чтобы они вторглись в Галлию. Это на него похоже: чтобы уничтожить меня, он готов снова разорить Галлию и отдать ее варварам, на сей раз навсегда.
– Юлиан сел на койке.
– Итак, друзья мои, следующей весной я выступаю в поход против Констанция.

Подумав, я попытался возразить:

– Но его армия превосходит твою в десять раз. Он правит Италией, Африкой, Иллирией, Азией…

– Знаю.
– Спокойствие Юлиана, необычное для него самообладание поразили меня даже больше его слов. При его темпераменте он должен был давно вскочить на ноги, размахивать руками, сверкать глазами, захлебываться от волнения словами.
– Но если мы будем совершать быстрые переходы и наращивать при этом армию, в три месяца я завоюю всю Европу.

– А у Константинополя тебе придется встретиться с величайшей армией мира, - невесело напомнил Оривасий.

– Я верю в победу. Так или иначе, не лучше ли быть убитым в бою во главе своей армии, чем бесславно погибнуть здесь и войти в историю в качестве четвертого по счету самозванца, с которым разделался Констанций? Кроме того, это спор высших сил: галилеяне против истинных богов. Я одержу победу, так как послан свыше.
– Он произнес это так спокойно и веско, без своей обычной экспрессии, что мы не нашлись, что возразить; легче было просить весенний дождь в Галлии перестать лить. Затем Юлиан вновь оживился.