Когда меня с Галлом сажали в повозку, я горестно всхлипывал. Мардоний тоже был убит горем, но сдерживался. "Мы еще увидимся, - сказал он на прощание, - и мне бы очень хотелось, чтобы к этому времени Галл выучил наизусть столько же стихов Гесиода, сколько Юлиан". И вот неподвижная фигура Мардония, а потом и дворец скрылись из виду, а мы покатили вперед в сопровождении целой конной когорты, как важные государственные лица или опасные узники, - а мы были и теми, и другими. Я все всхлипывал, а Галл вполголоса ругался. На улицы Константинополя высыпали толпы народа, желая хоть одним глазком взглянуть на нас, - никто не думал, что мы останемся в живых. Чтобы поближе нас рассмотреть, один смелый горожанин протиснулся к самой повозке и тут же в изумлении отпрянул, получив от Галла плевок в лицо. Затем Галл накрылся с головой плащом и не снимал его, пока мы не выехали из городских ворот.

Все путешественники, кому приходилось бывать в Макелле, в один голос называют ее одним из красивейших уголков мира, я же до сих пор ее ненавижу. Макелла - это не город, а летняя резиденция в четырехстах милях от столицы, которую выстроил себе Константин в дремучих лесах у подножия горы Аргея, на месте охотничьих угодий древних каппадокийских царей. Сделавшись императором, Констанций унаследовал ее вместе с несколькими поместьями по соседству; именно с коронных земель в Каппадокии наша семья получает почти весь свой личный доход.

Когда я сегодня вечером рассказывал Приску о своем детстве, он заявил, что мне можно только позавидовать. "Ведь ты жил во дворце с садами, банями, фонтанами, собственной часовней, - говорил он, как всегда, подтрунивая надо мной, - в лучших охотничьих угодьях мира, и никаких забот, кроме чтения. Чудо, а не жизнь!" Мне, однако, она вовсе не казалась чудом: мы с Галлом жили немногим лучше заложников в персидской тюрьме. Нам не разрешали ни с кем общаться, кроме учителей, которые, сменяя один другого, приезжали из ближайшего города - Кесарии - и надолго не задерживались из-за Галла, который не мог устоять перед искушением их помучить. Гораздо лучше он ладил с нашей охраной, особенно молодыми офицерами; пустив в ход все свое недюжинное обаяние, он вскоре добился того, что они начали его обучать владению мечом и копьем, щитом и топором. От природы прекрасно развитый физически, Галл был прирожденным воином. Мне тоже хотелось учиться вместе с ним фехтованию, но он предпочитал не допускать меня в свою компанию. "Иди читай свои книжки, - грубо бросал он мне.
– Воином буду я, а не ты". И я шел читать свои книжки.

Официально нашим опекуном считался епископ Каппадокийский Георгий, который жил в Кесарии; к нам он наезжал не реже раза в месяц. Он был маленькою роста, худой, как палка, и вечно небритый. Именно по его настоянию нас учили, в первую очередь, галилейскому богословию.

– …Потому что самое лучшее для тебя - стать священником, - сказал он и при этом ткнул в меня своим длинным, тонким пальцем.

Пока я обдумывал, как бы повежливее отказаться от такой чести, в разговор вмешался Галл. С чарующей улыбкой он заявил:

– Юлиан просто мечтает о духовной карьере, епископ. Просто спит и видит себя в рясе, а когда не спит - целыми днями читает книжки.

– В твои годы я и сам был таким.
– Епископ, казалось, обрадовался, что нашел между нами сходство.

– Да, но я читаю философские книги… - начал я.

– Разумеется. Мы их все читаем, но альфа и омега всякой мудрости заключены в жизнеописании Иисуса. Впрочем, думаю, тебе это уже объяснил твой покойный родственник - мой старый друг епископ Евсевий. Тем из нас, кто истинно чтит Христа, очень его недостает… - Епископ стал ходить из угла в угол, при этом все время по привычке пощелкивал пальцами. Галл, очень довольный своей выходкой, ухмыльнулся мне за его спиной.

Внезапно епископ Георгий обернулся и снова наставил на меня палец.

– Гомойусия. Что это означает?

Я давно знал ответ на этот вопрос и отбарабанил,как попугай:

– Это значит, что Иисус подобносущен Богу Отцу.

– А что значит гомоусия?

– Что Иисус единосущен с Богом Отцом.

– В чем разница?

– В первом случае Бог создал Иисуса еще до сотворения мира. На нем почиет благодать, но по природе своей он не сын Божий.

– Почему?

– Потому что Бог, по определению, Един и на Никейском соборе покойный пресвитер Арий доказал, что богов не может быть много.

– Отлично.
– Епископ Георгий несколько раз щелкнул пальцами, что, по-видимому, означало аплодисменты.
– Ну, а во втором случае?

– Гомоусия - это пагубное учение… - Епископ Евсевий хорошо меня натаскал, - согласно которому Бог Отец, Бог Сын и Дух Святой - одно и то же.

– Чего не может быть!

– Чего не может быть, - послушно пробубнил я.

– Несмотря на события в Никее…

– Где в 325 году епископ Александрийский Афанасий…

– В то время всего лишь диакон…

– …выступил против моего родственника, епископа Евсевия и пресвитера Ария и принудил церковный собор принять свое учение о единстве Бога, Иисуса и Святого Духа.

Но битва далеко не закончена. С каждым годом мы набираем силу, и мудрый Август - наш единоверец, арианин. Два года назад в Антиохии мы, епископы Восточной Римской империи, собрались, дабы утвердить истинное вероучение, а в этом году мы соберемся вновь в Сардике, где с помощью государя истинно верующие раз и навсегда сокрушат лжеучение Афанасия. Сын мой, ты обязан стать священником. На тебе лежит печать избрания. Завтра же я пришлю к тебе одного из моих диаконов. Он будет учить тебя богословию - Галла, впрочем, тоже.