— Бывает, — согласилась Муза. — О, замечательно, классный чай! Слушай, я у тебя задержусь потом ненадолго, сто лет обо мне так не заботились!

— Задержись, — согласился Василий и вновь подумал, что Муза точно постройнела. Хотя она ведь какой угодно может быть, чему удивляться?

И продолжил писать.

— Ой, это мне! — восхитилась Нина, попробовав ягодку. Василий чуть со стула не упал: не заметил, как она вошла. И вспомнил, что последние два раза, когда чья-то рука ставила рядом с ним чашку с чаем, это была уже не рука Музы. У Нины смуглые руки, от загара, а Муза вся белая, как античная статуя. Вот только сейчас дошло: кожа белоснежная!

Статуя…

— От кого это? — поинтересовалась Нина. — Работай, работай. У тебя такое приятное лицо, когда работаешь! Знаешь, дома до сих пор не верят, что ты что-то такое напишешь. Мама у меня всё ворчит, спасу нет.

Василий, прямо скажем, не сразу понял, надо ли отвечать на вопрос. У Нины многие вопросы риторические, достаточно просто дать понять, что услышал. А когда задаёт вопрос, который обязательно требует ответа, всегда даёт знать: или за руку берёт, или смотрит в глаза.

Вот и сейчас. Держит в руке баночку с земляникой, а пахнет-то как! По всей квартире — летним лесом, росой и самой земляникой. И вовсе ей уже не интересно, откуда взялась баночка. Взялась и взялась.

— Ворчит? — Василий с удивлением обнаружил, что за окном смеркается. И рука ноет, сил нет.

— О, рассказ! — глаза Нины загорелись. — Можно прочесть? Я на кухне, не бойся. Да не бойся: поворчит, и перестанет.

Знает уже, что читать что-то, написанное Василием, в его присутствии не надо. Даже если просто отчёт о синтезе. Ну неприятно, когда читают что-то при тебе, что поделать. У всех людей свои пунктики.

Прежде, чем Василий опомнился, Нина уже схватила стопку листов и умчалась на кухню. А когда Василий заглянул туда минут через пять, то увидел: Нина сидит поодаль, у окна сидеть не любит, а у окна сидит Муза, смотрит на кроны деревьев, кивающие ветру, и улыбается. Просто улыбается, и всё. Заметив взгляд Василия, она прижала палец к губам и махнула рукой. Нина, похоже, так и не видит Музу.

Василий вернулся в комнату и возникла смутная мысль, что он и в доме у себя уже не вполне хозяин, и в жизни вообще.

А если наоборот, подумалось вдруг. А если только сейчас и становлюсь хозяином?

Василий обнаружил, что снова проснулся ни свет ни заря. Когда он оделся и перебрался на кухню, Муза уже ждала. С чаем и всем прочим.

— Молодец, — одобрила она, похлопав ладонью по рассказу. Вот хоть убейте, не помнит Василий, как и о чём писал! — Скажи честно, тебя критиковать можно? Или сразу кричать начнёшь, ногами топать, обзываться? Кальяненко сразу кричать начинал.

Василий представил себе кричащего и топочущего Бирюкова-Кальяненко, и сразу стало смешно. И едва не заржал самым неприличным образом. Муза махнула рукой, и голова у Василия закружилась.

— Смейся, — разрешила Муза. — Не бойся, она не услышит.

Дверь нараспашку, и не услышит? Василий встал, и выглянул в комнату.

Ему показалось, что он ослеп. Потом понял: не ослеп, а перестал видеть цвета. Ну, в темноте это обычное дело: в сумерках все кошки серы. Что-то там научно объясняется, почему в темноте люди цветов не видят. Но ведь и когда на кухню посмотрел, и там всё было серым-серо!

И тишина. В оба уха словно по комку ваты засунули. Давит, неприятно, ничего не слышно. Василий поймал взгляд Музы и та поманила его рукой. Вид у неё был заговорщическим. Василий на негнущихся ногах вернулся на кухню, и тут же всё вернулось, и цвет и звуки. И запахи. Одуряюще, непереносимо приятно запахло чаем.

— Слушай, ты уже верь мне, или как? — Муза махнула рукой — садись. — Я же вижу, что у тебя и силы есть, и настроение. А Нина через десять минут проснулась бы.

Василий улыбнулся. Проснётся и не увидит рядом — тут же утащит к себе. А вот будить её не хочется. Только попробуй невовремя разбудить, говорит, сразу стукну по чему ближе.

— Не отниму я тебя, — недовольно заметила Муза. — Но кое-что надо обсудить, и сейчас же. Ты же для конкурса рассказ написал?

— Для какого конкурса? — не понял Василий. Муза молча взяла с холодильника газету и протянула. Заголовок статьи был подчёркнут красным фломастером. «В городе есть таланты!», утверждал ни много ни мало сам мэр.

Василий как стоял, так и сел. Ну не помнил, какой такой конкурс! И вообще не помнил, как и зачем написал рассказ.

— Вот именно. Тебе нужно победить, — заявила Муза. — Что уставился? Сколько раз повторять: не я пишу, ты пишешь. Я просто…

И замолчала. И что-то случилось с её лицом, тоска на нём появилось, или что-то подобное.

— Ты просто что?

Муза закрыла глаза и уселась.

— Тебе нужна победа, — она произнесла, не открывая глаз. — Вам с Ниной. Ты ведь хочешь жить с ней, долго и счастливо? Ну?

Василий задумался. Вот ещё не было беды обсуждать с кем-то посторонним самое личное!

Муза вздрогнула и открыла глаза.

— Я посторонняя?! — видно, что ей ужасно обидно. Василий думал, что получит сейчас пощёчину, или что-то подобное, но Муза просто исчезла.