— Так точно.

Когда она вернулась к плите и принялась взбивать яйца, Исаак сделал, как ему было велено.

Чтобы не прожечь в ней дыру взглядом, он посмотрел на сумочку, которая лежала рядом. Гребаный стыд: такая дорогая и красивая вещь испорчена. На коже высохла грязь, а ручка была вырвана с корнем.

Чертов наркоман.

Встав, Исаак подошел к раковине, вытащил бумажное полотенце и намочил его. Потом, вернувшись, он взялся за дело, пытаясь удалить грязь.

Когда Исаак поднял взгляд, Гри снова смотрела на него, и он остановился, поднимая руки.

— Я не обкраду тебя.

— Я и не думала об этом, — сказала она тихо.

— Мне действительно жаль твою сумочку. Думаю, она безвозвратно испорчена.

— У меня есть другие. Но даже в ином случае, это всего лишь вещь.

— Дорогая вещь. — На этих словах он склонился над столом и подтолкнул к ней пакет с деньгами. — Мне нужно, чтобы ты взяла их.

— А мне нужно, чтобы ты не пустился в бега. — Она разбила очередное яйцо о край чашки и одной рукой разделила скорлупу. — Мне нужно, чтобы ты довел до конца то, на что согласился, когда я достала для тебя залог.

Исаак отвел взгляд и вернулся к преимущественно безуспешной чистке.

Она громко выдохнула — жест почти равнозначный проклятью.

— Я жду. Твоего ответа.

— Не знал, что вы задавали вопрос, мадам.

— Отлично. Вы соблаговолите остаться здесь до суда?

Исаак подошел к раковине. Он оторвал чистую салфетку «Баунти» [48] от мотка, и правда сорвалась с его губ:

— Моя жизнь мне не принадлежит.

— От кого ты бежишь? — прошептала Гри.

Может, она понизила голос потому, что адвокат в ней машинально включил режим осмотрительности. А, может, просто удачно догадалась: его преследователи могли слышать, а порой и видеть даже сквозь самые толстые стены. Стеклянные окна ее кухни? Проще простого.

— Исаак?

Ему нечего было ответить, поэтому он просто покачал головой и вернулся к грязи на сумке… даже если она решит выбросить ее следующим утром.

— Исаак, ты можешь доверять мне.

Он долго не отвечал.

— Я не об этом беспокоюсь.

Гри стояла у противоположного края островка, яйца Шалтай-Болтай катались по гранитной поверхности, желтки и прозрачные белки в красной чашке приготовились к взбучке.

Ее клиент, сидевший на стуле, был невероятно огромным, его разбитые руки аккуратно чистили Биркин. И, несмотря на его размер и почтение, которое он проявлял к ее сумке, Гри хотелось ударить его по голове чем-нибудь тяжелым. Решение было для нее четким и ясным: остаться в городе, покончить с военной организацией, из которой он бежал, разобраться с последствиями… начать все сначала.

Что бы он ни сделал, все можно исправить.

Общество может простить.

Люди могут двигаться вперед.

Если, конечно, речь не шла об упрямых ослах, намеривавшихся идти в одиночку против правил.

Она взяла последнее яйцо и треснула его о край чашки, раскрошив при этом скорлупу.

— Вот черт!

Исаак поднял глаза.

— Все нормально. Я не против похрустеть.

— Все не нормально. Ничего из происходящего не нормально.

Наклонившись над чашкой, она ногтем выловила мелкие частички.

Когда в чашке все показалось более-менее приемлемым, она услышала свой голос.

— Хочешь принять душ перед едой?

— Нет, мадам, — тихий и предсказуемый ответ.

— У меня есть одежда, в которую ты можешь переодеться. — Он резко вздернул бровь, не посмотрев в ее сторону. — Она моего брата. Он иногда оставался здесь… не твоего размера, конечно.

— Я в порядке. Но, спасибо за заботу, мадам.

— Ты должен перестать называть меня «мадам». Мы завязали с этим в то мгновение, когда ты сел в мою машину.

Когда он снова изогнул бровь, Гри подхватила кусок Чеддера и начала натирать его. Ожесточенно.

— Знаешь… ты напоминаешь мне о нем. О брате.

— Почему?

— Я тоже хочу спасти тебя от решений, которые губят твою жизнь.

Исаак покачал головой.

— Плохая идея.

Верно. Бог свидетель, однажды она уже потерпела крах.

Стряхнув сыр с терки, она отложила ее в сторону и нарезала немного бекона. Когда они оба сосредоточились на своем деле, тишина быстро надоела Гри… но, что более важно, не в ее натуре отступать.