В завершение разговора о пионерах космонавтики обратим свой взгляд на реальную историю, в которой, как известно, прогрессивные идеи крайне редко находили адекватный отклик современников. «Мещанина Никифора Никитина за крамольные речи о полете на Луну сослать в отдаленное поселение Байконур». Это не фрагмент фантастического рассказа. Цитата приведена из заметки, опубликованной в «Московских губернских ведомостях» за 1848 год. Действительно: «Несть пророка в своем отечестве»!

Произведения Жюля Верна и Герберта Уэллса в дореволюционной России переводились довольно оперативно — спустя месяц-другой после выхода на языке оригинала российский читатель получал возможность ознакомиться с новыми книгами зарубежных романистов. К творцам НФ в России и в самом деле относились с особой любовью. Свидетельством тому служит и тот факт, что первое собрание сочинений Г. Уэллса увидело свет отнюдь не на родине, а в санкт-петербургском издательстве Пантелеева в 1901 году. Спустя несколько лет другое петербургское издательство «Шиповник» порадовало российских читателей еще одним собранием английского фантаста (1908–1910), а в 1909–1917 гг. знаменитый издатель П. П. Сойкин выпустил первое в мире Полное собрание сочинений Уэллса в 13 томах.

1 мая 1960 года разведывательный самолет США U-2, совершая «незалитованный» полет над территорией Советского Союза, был сбит российскими службами ПВО. На свою беду, как раз в эти тревожные дни «самый американский из фантастов» Роберт Хайнлайн совершал вместе с женой туристическую поездку по городам и весям СССР. Все им сначала нравилось, особенно балет и русское радушие, но в Казахстане американскую чету вызвал «на ковер» алма-атинский представитель «Интуриста» (разумеется, сотрудник КГБ), известил их о коварстве американского правительства и провел «инструктаж». Очень это не понравилось Хайнлайну, и на пару с женой они громко стали обвинять сотрудника КГБ и советское правительство в тоталитаризме, сталинских репрессиях и прочих смертных грехах. Всю ночь фантастическая парочка прислушивалась к шагам за дверью гостиничного номера, но зловещий стук в дверь так и не раздался. Никаких репрессивных мер не последовало и в других городах, их никто не собирался насильно выдворять из страны. Это очень насторожило фантаста, и на родину он вернулся ярым антисоветчиком и с черной обидой на весь советский народ. Сразу по возвращении он поместил в журнале «American Mercury» путевые заметки под красноречивым названием «Pravda» Means «Truth» о своих злоключениях в Стране Советов. И тут же сел писать свой самый антиамериканский роман «Чужак в чужой стране».

Рик Уилбер

ЛЬЮКАРС — ГОРОД СУДЬБЫ

Единственное, о чем я был способен думать в эти минуты, это о благополучной посадке. Кувыркаясь, мы стремительно неслись к земле сквозь толщу иссиня-черных грозовых облаков, оплетенных яркими, добела раскаленными сетями молний, и конца этому полету, больше напоминавшему падение, не было видно. Свирепый ветер подбрасывал, встряхивал и крутил тяжелый посадочный челнок с такой легкостью, словно его сделали из тонкой бумаги, а до единственной на Каледонии посадочной полосы было еще далеко. Мне оставалось уповать на мастерство пилота, совершенство инопланетной техники да собственное везение.

Судорожные рывки челнока и воздушные ямы, в которые он то и дело проваливался, вызывали у меня приступы тошноты. После нескольких спокойных месяцев, проведенных в безопасном чреве космического корабля, я реагировал на болтанку особенно остро и почти жалел о том, что отправился в это путешествие на борту сгудонского транспортного корабля. Впрочем, сам перелет до Каледонии, длившийся больше шести месяцев, тоже не доставил мне особенного удовольствия — за прошедшие полгода я едва не умер со скуки. С самого начала я планировал использовать это время, чтобы закончить одну книгу стихов и начать следующую, но пустые, ничем не занятые часы, которые я вместе с другими пассажирами проводил в специально подготовленном для нас отсеке, где воспроизводились земные условия жизни, оказались для меня слишком тяжким бременем. За исключением нескольких строк в дневнике, который я вел на протяжении многих лет, за эти шесть месяцев я не написал ничего или почти ничего.

Челнок так швыряло, что читать было совершенно невозможно, и, отложив книгу, я стал смотреть в иллюминатор, за толстыми стеклами которого кипела черно-серая мгла, озаряемая вспышками молний.

Пока мы летели в глубоком космосе, время словно остановилось. Неделя сменяла другую, но на борту не происходило ничего нового, и я погрузился в некое подобие сна наяву, которое помогало скоротать время. Мой день состоял почти исключительно из завтраков, обедов и ужинов, послеобеденного отдыха и долгих прогулок на виртуальном тренажере-симуляторе, позволявших поддерживать физическую форму. Правда, маршруты прогулок — точнее, декорации для них — я мог выбирать по своему желанию, но вне зависимости от того, были ли это дюны на морском побережье, ветреные горные тропы или сырые, заросшие мхом лесные дорожки, тренажер оставался тренажером, поэтому никакого особенного разнообразия он в мою жизнь не вносил.

Единственным, что как-то развлекало меня, были долгие беседы с Тукликом, крупным сгудонским торговцем, который летел на том же корабле и часто навещал меня в моей каюте. Этот толстяк безусловно относился к тому типу, какой мы на Земле называем пикническим, если так вообще можно говорить об инопланетянине. Как бы там ни было, Туклик буквально излучал приветливость и дружелюбие, что, впрочем, не мешало ему оставаться практичным до мозга костей. По его словам, все земное — в особенности культура и спорт — было его хобби, но я бы ни за что этому не поверил, если бы Туклик не убедил меня в своей правоте. Когда он впервые появился в отсеке для землян, то заявил, что знает много моих стихов и надеется, что я сумею найти время, чтобы поговорить с ним о своей работе. В подтверждение этих слов Туклик тут же прочел несколько строк из моей последней поэмы (впоследствии, впрочем, он нередко цитировал самые разные мои стихи, в том числе и малоизвестные), и я был покорен.