Грейс почувствовала, как задрожали губы, как заволокло окружающий мир дымкой слез. Она поднялась с кресла и медленно пошла наверх, к себе. По дороге она бездумно прикасалась ко всему, что последние несколько недель окружало ее, к чему она привыкла, хотя и не уставала восхищаться.

Вытертые до блеска темные дубовые перила. Тонкий ковер на стене. Огромная китайская ваза на постаменте. Темно-пурпурный атлас на стенах. Сияющие бронзовые ручки дверей — головы грифонов и львов.

Это великолепие не кричало о себе, не выглядело собранием музейных экспонатов — оно жило нормальной своей жизнью, привычной и куда более долгой, чем жизнь людей, населяющих этот дом. И как Грейс могла подумать, что она здесь своя? Бабочка-однодневка, глупая девчонка, вообразившая, что в жизни так легко заполучить принца. Скоро настанет тот момент, когда в серых глазах Дэвида Стила застынет вежливое равнодушие, а не то и тщательно скрываемое раздражение, и тогда настанет конец пребыванию Грейс Колмен в удивительном мире, где теплое сияние излучают старые стены, где каждый член семьи чувствует себя частью истории своей страны, где нет места для чужаков…

Нет, нет, это слишком страшно, это невыносимо — даже думать о таком, и потому надо заканчивать эту историю, так удивительно походившую до сегодняшнего дня на сказку. Надо уехать прежде, чем этот дом прорастет в нее своими корнями, опутает теплой сетью, подчинит своей воле — потому что после этого останется только головой в омут.

Надо набраться смелости, мужества, гордости, надо стать разумной и воспитанной, надо сделать все так, чтобы хоть на некоторое время у окружающих сохранились о ней приятные воспоминания.

Она уедет сегодня же. Нет, завтра. Не сбежит, как девчонка, — попрощается с достоинством и искренней благодарностью за дни счастья. Особенно — с Дэвидом. С человеком, который открыл для нее бесконечный и прекрасный мир чувственной любви.

И жизнь постепенно наладится, войдет в свою колею, возможно даже — чем черт не шутит? — она вновь почувствует интерес к судьбе безударных фонем в финно-угорских языках, ведь лежит же где-то до сих пор ее недописанная работа на эту тему?..

Боль, пронзившая сердце, была настолько сильной, что она задохнулась и прислонилась к стене. На одно мгновение представился Грейс мир, в котором нет Дэвида Стила, — и показалось, что жизнь закончилась.

Она любила его, любила всей душой, еще не вполне понимая это, зная пока только одно: без этого мужчины ей никак невозможно смеяться, дышать, жить.

И все же она это сделает. Сделает — пока не поздно.

Вечером в библиотеке Грейс была непривычно молчалива, задумчива — и обворожительно красива. Дэвид не мог отвести от нее глаз.

Темно-синее платье облегало точеную фигурку, словно перчатка руку, и придавало еще более яркий блеск сапфировым глазам. Черные локоны буйной волной разливались по плечам, падали на грудь, и огонь в камине подсвечивал их, создавая вокруг прелестной головки золотой ореол. Дэвид молчал, не в силах справиться с душившим его счастьем. Впервые за много лет — да что там, за всю жизнь! — он был безоговорочно счастлив, горд, уверен в себе, и все это потому, что черноволосая колдунья Грейси вошла в его жизнь…

Он очнулся и мягко улыбнулся девушке, с тайным вожделением провел кончиками пальцев по ее обнаженному плечу, предвкушая, как через несколько мгновений опять почувствует вкус ее губ и жар тела. Однако что-то шло не так.

Она осталась безучастна и немного отстранена, словно думала о чем-то своем, далеком и ему недоступном. Дэвид решил растормошить ее.

— Моя прекрасная и неприступная леди, позволено ли мне будет спросить, чем я прогневал мою королеву?

— Что ты, вовсе нет.

— Как же нет, когда да! Ты явно чем-то озабочена и печальна сверх меры.

— Я задумалась. Прости.

— Вот как? Надеюсь, мысли твои шли в правильном направлении?

— Думаю… да.

— Значит, обо мне.

Она чуть улыбнулась, но губы ее побелели.

— В каком-то смысле. Я думала о том, что сказки — это лучший из всех жанров человеческого творчества.

— Сказки? А, ну да, конечно. Валлийская волшебница и сама — сказка.

— Нет, я о другом. Просто мне вдруг показалось, что все эти истории про Синдереллу, Белоснежку и прочих — чистая правда.

— Ты похожа на Белоснежку. Только та все пела и плясала, даже когда посуду гномам мыла, а ты грустишь.

— Это просто задумчивость. Перед дальней дорогой.

— Перед дорогой? Не понимаю. А! Наверное, Кларисса подбила тебя съездить завтра в Тонбридж. Там очень красиво. Кларисса обожает тамошний монастырь. Его, кстати, строил один из Стилов. Ну не сам, конечно…

— Я уезжаю в Лондон.

Дэвиду показалось, что наступившая тишина зазвенела, словно пресловутый и никем не виданный кимвал звенящий. Он осторожно поставил на каминную полку хрустальный фужер с шампанским, боясь его расплескать.