– Да?

– А ты разве сам не понимаешь? В каких условиях ты работаешь, как питаешься, как спишь...

– Я...

– Единственно, что у тебя хорошо - это вечера... Согласись... потому что ты со мной...

– Ну...
– я успевал произнести только междометия.

– А когда ты без меня, то я схожу с ума... а ты делаешь глупости...

– Но...

– Знаешь, мне уже много лет!
– она так скосила глаза, что я испугался - вдруг выскочат набок.

– Как?
– теперь у меня глаза на лоб полезли.

– Ну, в таком возрасте раньше незамужняя девушка считалась старой девой!

– Очень старой?
– спросил я. Мне полегчало.

– Ты не хочешь на мне жениться?!
– это было так неожиданно и тоскливо, что я просто растерялся.
– Тогда скажи и больше не ходи со мной. Что мы мерзнем по подъездам и скамеечкам?! Это что - тоже эксперимент на выносливость, что ли?
– она мне очень нравилась, когда начинала сердиться - вот тут пробивался такой темперамент, что никакие очки не помеха.

– Лю-юся!
– сказал я.
– Я не могу сразу и жениться, и делать диссертацию.

– Как?
– удивилась Люська.
– Странно. Я же и хочу тебе создать условия. Тебе. Ты знаешь, у меня какое предложение есть, - я замер в ожидании.
– В Интурист приглашают, и не в автобусах таскаться, а в контору... с моими тремя языками... Понимаешь?
– я вспомнил, что мне говорила Авдошкина, что внушал Андрюша, даже вспомнил, что небо у нас все в дырках, и информация просто улетает в разные стороны и засыпает мир - падает на головы прохожих, вспомнил и испугался. Одно дело - кропать диссертацию, чтобы выбраться из болота, а другое, когда тебе приносят жертву, создают условия, а ты должен их отрабатывать: делать открытия какие-то, патентовать, секреты прятать... да какие у меня секреты? С девяносто рэ на триста тридцать скакнуть - вот и все! Потому что, если на девяносто жить, то никогда себе приличные импортные сапоги не купишь, а у меня жутко мерзли ноги в этом проклятом "Скороходе", хотя ходил он действительно быстро, благодаря тому, что ноги-то в нем мерзли.

– А как же твоя книга по патентоведению? А кто мне патент толкать будет?
– ухватился я за последнюю соломинку. Но Люська тут же обломила ее.

– Дурачок, связи остаются - это единственное, что нас не покинет!
– и тут она основательно сняла очки.

Утром сразу за дверью я наткнулся на Кудряшову и Кулинича, они еще, видно было, не дошли до своих столов и что-то важное обсуждали на ходу вполголоса. Почему-то я вдруг решил, что меня. Когда мы здоровались, из-за двери своей комнаты выглянула Авдошкина, кивнула мне и снова скрылась. Я пока топал к себе по ступенькам стального трапа, все поглядывал вниз и заметил, что они тоже поглядывают на меня и говорят вполголоса.

Первые полдня всегда в суете и беготне, да сзади сотрудники жужжат потихоньку, невольно принося домашние проблемы и обмениваясь ими, может, они и правы - везде обмениваются опытом. Сидишь, уперев глаза в переплеты цехового окна, за ним серо-бело от лениво падающего снега и неохотно расцветающего утра. Пар пробулькивает в толстенной трубе обогрева, тянущейся вдоль помещения. Сухо. Сквознячок чуть протягивает из цеха за дверью отработанным маслом и станочной эмульсией. Хлопает входная дверь. И мысль никак не сосредоточивается, дремлет вместе с томящимся телом. Хочется потянуться, взнуздать лыжи и рвануть с места, бешено и сердито, до края горки, а там вниз с виражами, замиранием сердца, слепящимися от снега и ветра глазами на бешенной скорости вниз между деревьев к реке, положившись только на уже привычные ноги, упругое тело и за много лет мальчишества выработанные рефлексы, да вечно торчащие в ушах в такие секунды слова тренера: "Сложись, Николай, сложись! Не торчи как оглобля!" И только внизу, уже разогнувшись и поглядев наверх, вдруг удивиться, как сверзился оттуда, не расшибив лба о бесконечные стволы, и хватануть морозного воздуха, чтобы отдышаться, и опять удивиться, чего так запыхался - вниз ведь летел, не вверх карабкался... и переждать с полминуты, чтобы унять буханье радостного неизвестно отчего сердца... дорогие денечки!

Может, и не смогу так больше... перерос... страху набрался со стороны... Когда успел?

Кулинич засуетился, захрустел ножками стула и подвинулся ко мне - значит, хочет обсудить что-то, - немедленно среагировало внутри, и он выдал мне прямо в лоб:

– Ты, говорят, уходишь от нас?
– я опешил и туго переключался от зимнего склона в свой трудовой дом.

– Василий...
– я притормозил его имя, чтобы окончательно включиться.
– Кудряшова сообщила?
– он простодушно кивнул:

– Ты ж понял - мы утром обсуждали... Вся лаборатория гудит... я тебя предупреждал, - он обиделся явно.
– Торопишься... работы не видно... все бегаешь, бегаешь, таскаешь свои детальки, как пчелка, а народу надо, чтобы ты трудился, как говорится, в поте... вот... Ну, и получается... Ты что, правда, уходишь?
– спросил он другим тоном. И я жутко разозлился.

– Надо бы! Послать всех вас...

– Вот видишь! Сам себе трудности создаешь... Диссертацию надо шесть лет делать, ну, пять, понял... Тогда тебя уважают и все такое, и в коллектив врастаешь уже прочно, а так...
– он махнул рукой

– А если я не хочу в вас врастать?! Ты-то что? У тебя все готово, че тетехаешься?

– Не обо мне речь! Сам подумай...

– А ты?
– я уже непозволительно повысил голос и зря - все сзади бросили обсуждать воспитательниц в детском саду и колготки и замолчали.
– Вась, сосчитай до трех - это молодой специалист отсидеть должен. Забыл? Тебе что, срок не давали? А я только второй год отсиживаю! А?

– Ну, не в этом дело...
– он вдруг смягчился...
– Я-то что... я тебе по-дружески... а ты не слушаешь... Тормознут - дольше выйдет... поспешишь -людей насмешишь...