Ты входишь в уютный вестибюль, скорее напоминающий гостиную жилого дома, чем административный центр школы. Кабинет директора в дальнем правом углу. Ты подходишь к секретарше, которая тебя уже хорошо знает. Не успеваешь ты раскрыть рот, как она указывает на одну из дверей: «Ваш сын в конференц-зале. Он вас ждет».

Ты идешь, неслышно ступая по персидскому ковру, с усилием подавляя желание броситься бежать. Ты обращаешь внимание на деревянную обшивку стен, на портреты директоров прошлых лет, изящные окна, из которых открывается вид на горы. В других комнатах есть люди. В вестибюле царит неестественная тишина.

Ты замираешь в дверях. На стуле в углу сидит мальчик. Он поднимает голову и смотрит на тебя. Он тебе незнаком. Так бывает каждый раз. Он всегда старше, чем ты ожидаешь. Но сегодня все иначе.

Он сидит, упершись локтями в колени и опустив голову. Он смотрит на тебя, но встает не сразу. В этот раз он не подойдет к тебе быстрыми шагами, не обнимет, не улыбнется. Его рубашка «поло» не заправлена в брюки. Его лицо — бугристый ландшафт из прыщей и пучков растительности. Неужели у него и в самом деле такие густые брови? Его глаза покраснели и кажутся усталыми. Он плакал?

Ты окликаешь его. Ты произносишь его имя.

Оуэн продавал ферму. Ему страшно не хотелось продавать землю школе, поэтому он выжидал. Он мечтал, чтобы ее купила какая-нибудь молодая пара, напоминающая их с Анной в былые годы, но никто не хотел брать на себя такую обузу. Всем было известно, что фермерством нынче на жизнь не заработаешь.

Когда-то у них с Анной было сорок овец престижной породы ромни. Первоклассный племенной скот. И шерсть они давали высшего качества. Из этой шерсти сучили пряжу, которую Анна затем собственноручно красила. Мотки первосортной пряжи они сбывали на фермерском рынке.

Каждую весну они резали одного-единственного ягненка. Обязательно барашка. Остальных ягнят продавали. Племенные ягнята и поросята являлись источником дохода для Оуэна и Анны. На ферме все имело свои цель и назначение. Даже собаки.

И жили они в изумительно красивой местности.

Но теперь ферма выглядела совершенно иначе.

Это Анна захотела отдать Сайласа в частную школу. Оуэн тогда еще подумал… А впрочем, какое это сейчас имеет значение, что он тогда подумал? Он считал, что государственная школа ничуть не хуже. Но затем сократили программу художественного и музыкального образования. Теперь его невозможно было получить даже за деньги. Просто не было учителей. Зато оставался спорт, но Оуэн и вспоминать не хотел о баскетболе.

Когда-то ферма была прекрасна. Зеленые горы [5] с одной стороны, Адирондакские [6] с другой. Красивее мест Оуэн и представить себе не мог. Сайлас тоже их когда-то любил. Три поколения семьи Оуэна владели этой землей. Семья Днны переехала сюда с севера, из Бурлингтона.

Оуэн во всем винил себя. Если бы тогда, когда Анна задумалась о школе, он сказал… Но об этом он тоже не хотел вспоминать.

Оуэну и Анне придется покинуть Авери, но ему трудно решиться на это. Авери задержался в 1950-х годах, а может, даже и в более ранней эпохе. Когда Оуэн проезжал через деревню или по любой из прилегающих к ней дорог, ему казалось, что время здесь остановилось. Кое-где можно было заметить спутниковую тарелку или новенький пикап, но они словно бы принадлежали пришельцам с другой планеты и не имели никакого отношения к этому крошечному городку. В поселке были еще бакалейная лавка Пита, библиотека, суд, церковь, а также бензозаправка, с которой соседствовала кафешка «Квик Стоп», где его сестра Салли жарила лучшие в Западном Вермонте пончики. Тут не было ни банка, ни банкоматов, ни даже аптекарского магазина. За всем этим местные жители ездили в соседний штат Нью-Йорк, да и то лишь в случае крайней необходимости.

Иногда заезжие туристы интересовались местным кленовым сиропом, плетеными салфетками или спрашивали в магазине куртки «Кархарт». Но больше всего их интересовали цены на недвижимость. Когда они видели, что десятикомнатный дом на двадцати акрах земли стоит столько же, сколько их тесная комнатушка на Манхэттене, в их головах начинали зарождаться разные идеи, о которых они забывали, не успев пересечь границу штата. Впрочем, изредка иной молодой паре не удавалось устоять перед соблазном, и они покупали какую-нибудь развалюху среди холмов. Они приводили дом в порядок, но когда их дети достигали школьного возраста, становилось ясно, что второй дом, дорога до которого занимает десять часов, — это не совсем то, что им нужно. На протяжении последующих нескольких лет фотография домика, теперь выглядящего значительно наряднее, чем всего пять лет назад, регулярно появлялась в местной газете объявлений, принося доход Гризону, единственному агенту по продаже недвижимости в городе.

В церкви служил священник, живший в небольшом домике по соседству. Вдоль некоторых улиц тянулись длинные дома, так называемые таунхаусы. Во многих из них жили учителя и обслуживающий персонал из Академии Авери. Эти дома достались Авери в наследство от тех времен, когда он был фабричным городком и производил стулья из древесины, поставляемой лесами, некогда со всех сторон подступавшими к городским улицам. Это были женские кресла-качалки. Их так и называли — «стулья Авери». Теперь они считались раритетом.

Контора Гризона располагалась в небольшом одноэтажном домике, одновременно служившем ему жилищем. Бобби Пит жил в квартирке над собственным магазином. Аарон Дэвидсон, клерк суда, жил с Джерри Бертон, стенографисткой, работавшей там же. Они обитали на окраине города в старом викторианском доме. У Вики Торнтон было трое малышей. Она убирала школьные коридоры. Натали Бек работала в школьной столовой. Эрик Хант жил в квартире в одном из длинных таунхаусов и отвечал за всю растительность на территории школы. Спроси любого из них, и они тебе ответят, что Сайласа Квинни воспитывали правильно.