— Здесь только лягушки есть, — грустно откликнулась Лида.

— А что лягушки? Они, девушка, про то же самое поют, если разобраться.

Жавшаяся к Марфе Лида отошла к фикусу. Нежно поглаживая его широкие, теплые листья, она посмотрела несмело на Виктора:

— Это ваш фикус?

— Странно. А чей же еще? — под напускной мальчишеской грубоватостью скрывая смущение, ответил Виктор. — А что?

— Ничего. Красивый.

Она наклонилась к Тоне и шепнула:

— Как вашего брата зовут?

— Виктор, — улыбнулась понимающе Тоня.

— Красивое какое имя. Он тракторист?

— Только-только со сковородочки соскочил. Блестит даже, как новый двугривенный. Замечаешь? — громко и насмешливо ответила Тоня.

— Молчи уж… пеньюар! — исподлобья поглядел на сестру Виктор.

— И чего это ты, девушка, в карты свои уткнулась? — взглянула Марфа через дым костра на Антонину. — В степь бы шла с ласковым каким-нибудь, песни пела бы!

— Дело неплохое! — сказал Воронков.

— А чего зеваете? Землячок наш уже спит, — сказала Марфа, посмотрев на Помидорчика, свернувшегося, как кот, на своем чемодане, и шутливо толкнула Виктора в плечо: — Ну, а ты чего, парень?

— Нашли важное занятие, песни петь, — хмыкнул пренебрежительно Виктор.

— Серьезный какой, — обиженно отвернулась Лида.

— А как ты, Илюша, на это смотришь? — призывно улыбнулась Марфа.

— Поздно. Какие там прогулки, — чс обидным спокойствием ответил Илья и покосился на Тоню.

Улыбка Марфы поблекла.

Над степью встала низкая багровая луна, и все: земля, колонна, стоявшая на дороге, далекие сопки и, казалось, даже воздух — стало розовым. Людей у костра обступила степь, необыкновенная ее тишина. И, слушая ее, люди долго молчали.

— А вот у папуасов южных морей есть интересный обычай, — сказал вдруг Воронков. — Когда папуас садится кушать, он до трех раз кричит об этом. Кто ни услышит, приходи и садись к его котлу. Очень даже свободно!

— Смотри пожалуйста, какой хороший народ! — с радостным удивлением обвел всех взглядом Ипат. И вдруг заозорничал, подталкивая жену под локоть. — А ну-ка, Дуня, встань, встань! И гукни на громкой волне: Млат Михайлович Крохалев ужимает, мол, и у кого аппетит есть — подходи! Давай, давай, Дуня!

— Старенек ты для шуточек, Ипат, поудержался бы. И не до шуток сейчас. Впору выть, — жалобно шмыгнула носом Крохалева.

— Ты чего, чудовища, нюни распускаешь? — начал сердиться муж. — Все дитенков своих жалеешь? А чего жалеть? На целину едут, всего и делов. Они на ней, может, счастье найдут. Не пустыня — обыкновенная земля.

— Верно, папаня, — солидно поддержал отца Виктор. — Обыкновенная земля, только в тысячу раз труднее. Болты срываются, пружины натяжения рвутся, прицепные серьги летят!

— Суетишься небось, крутые повороты делаешь, рывки, — вот и летят.

— Ну, папаня, ваша критика не к месту, — обиделся Виктор. — Все-таки учились чему-нибудь. Сопротивление почвы называется. — В глазах его плясали огоньки костра. — Если бы не направили меня из школы на целину, кажись, пешком пошел бы ее искать. До чего же интересно взнуздать ее, брыкливую! Ничего, вздерем, поубавим и пласт на дно борозды перевернем.

— Красиво как говорит, — засияли голубые глаза Лиды.

А Тоня нервно дернула плечом:

— Вот вам, пожалуйста! Витька целину взнуздать хочет, Илюша бураны ищет, а я чего здесь ищу, а вы чего ищете, родители дорогие?

— Непотерянное — ищем, вот чего! — всхлипнула мать и часто заморгала глазами.

— А кто вас тащил сюда? — рассердился наконец Ипат и обратился к Марфе: —Дело, видите ли, так получилось. Витюшку направили из школы на целину, а я подумал-подумал, да и решил: неужели я хуже сына?

— А все-таки как вы это спланировали? — полюбопытствовала Башмакова. — Вам ведь и в колхозе небось жилось не худо?

Ипат взял бороду в горсть, и глаза его заиграли весело:

— Густых кровей во мне много, видите ли, Марфа Матвеевна. Всегда я жадный был, что до баб, что до новых мест, что до настоящего дела. А тут обширность! — широко повел он рукой.

— Будет тебе дурачка-то валять! И так на него похож, — обиделась жена на слова о «бабах». — Постыдился бы детей, такие слова говорить!

— Во-во, видишь? — захохотал Ипат, указывая на жену. — Побоялась меня одного пустить и потащилась за мной. А тебя никто и не звал, — посмотрел он на дочь. — Оставалась бы в колхозе.