Шрифт:
— Кто его знает, — медленно разгладил усы Егор Парменович. — Это ваше, писательское, дело заглянуть человеку в душу. Вы на такой вопрос и отвечайте…
По земляной и каменной засыпке машины перешли промоину легко, без задержек. Вслед за последней машиной пошли Корчаков, Садыков, Неуспокоев и Чупров. На той стороне директор остановился, оглянулся и озабоченно сложил руки на животе.
— Перейти-то перешли, а девять лопат сломали, две кирки потеряли и тридцать четыре мешка — вдрызг!.. А они у меня считанные, для посевной берег.
— В бою порванные рубахи не считают, — весело откликнулся Садыков и крикнул Неуспокоеву, щепочкой счищавшему грязь с рук: — Иди помойся! В «техничке» рукомойник есть.
Прораб не ответил. Он смотрел на засыпанную промоину остывшими, хмурыми глазами. Перед ним все еще пылали костры, бежали с носилками люди, бухали трамбовки, звякали лопаты, и проплывали лица, усталые, но уверенные и упорные, лица людей, увлеченных трудом. С тоской и раздражением он думал: «Если бы я организовал это! Но почему я этого не сделал? Испугался? В сейф спрятался?..»
В душе его мутно лежал едкий осадок: недовольство собой и особенно людьми. Беспокойно, тревожно с ними! Всегда надо быть начеку, как в засаде.
Глава 33
Когда в Ленинграде спят
На хороших скоростях колонна мчалась не больше часа, а затем дорога круто пошла на подъем. Завыли моторы, машины пошли рывками. Водителям задних машин передние казались жуками, влезающими с горизонтальной плоскости на отвесную. Еще несколько усилий, рывков, дерганий — и колонна встала. Водители вышли из кабинок, огляделись.
На черном небе выгибалась в громадном размахе гора, похожая на белую согнувшуюся человеческую спину, осыпанную паршой каменного рухляка и щебенки. Шоферы переглянулись:
— Тут-то мы накрепко засели!..
— Похоже. Дюже злей подъем…
— Шайтановой спиной, говорят, называется…
В колонне пошумели, посудачили и как-то разом стихли: сморил сон. И когда Корчаков и Садыков пошли по машинам узнать настроение людей, они попали в сказочное сонное царство. Спали в кабинах, в кузовах, в самосвалах, на ящиках, бочках, тюках. Две девушки спали на крыше кабины, крепко обнявшись: если сорвутся, то вместе. Спали не по-домашнему, по-комнатному, заливисто всхрапывая и сладко почесываясь, — спали беззвучно, измученно, пластом.
— Может… пусть спят? — остановился, заколебавшись, Садыков.
У директора вокруг утомленно запавших глаз собрались морщинки нерешительности. Он прислушался к мерному дыханию устало спавших людей, и морщинки разгладились.
— Пусть спят. Ничего не поделаешь, — шепотом ответил Егор Парменович.
Он поднял глаза на луну, определить, много ли осталось ночи, и дернул щекой от упавшей на нее капли дождя. Выставил ладонь, на нее капнула легкая дождинка, вторая, потом еще капелька, а через минуту по лесу и дороге зашелестел, зашептал частый, но мелкий и теплый-теплый дождь. Сразу запахло отпотевшей корой, потеплевшей, дрогнувшей почкой.
— Помощничек пришел! — засмеялся ласково Егор Парменович. — Гуще, гуще, помощничек! Потрудись, похлопочи, друг! Под такой дождь сеять бы! В народе говорят: дай, боже, ведром по жнитву, частым дождичком по посеву. — Он взволнованно сложил руки на животе. — Фу ты, черт, даже утроба дрожит!
Над бортом машины, около которой они остановились, приподнялся человек. Это был Зубков. Он зевнул, причмокивая губами, посмотрел на гору, белевшую под не скрывшейся еще в тучах луной, и удивился:
— Что такое, все еще под этой же горкой стоим? Он опять зевнул и пропал за бортом. Снова засыпая, проговорил бессвязно:
— Директор-то хвосты накручивает: «Давай-давай, посевную сорвем!», а то дрыхнет, черт толстый!
— Он и сейчас сказал бы: «Давай-давай», да не идут машины в гору, — подмигнул луне Егор Парменович. — Подтолкнуть надо.
Сергей снова поднялся над бортом, поглядел на гору я поскреб в затылке всеми пятью:
— Далеко больно толкать. Километр будет, как думаешь? — опустил он глаза и узнал директора. — Будить ребят? — спросил он деловито, твердым, сразу посвежевшим голосом.
Корчаков поднял лицо под дождь, постоял так, будто советуясь с ним, и вздохнул:
— Буди! Ничего не поделаешь. Посевная за горло держит, — дотронулся он до горла.
Зубков скрылся в кузове. Слышно было, как он кряхтит, натягивая сапоги. От его кряхтения в машине проснулись.
— Опять энтузиазм будем демонстрировать? — спросили там вяло и глухо, как в подушку.
— А ты, Левка, на экскурсию сюда приехал? Не нравится — не ходи!
— Может быть, и не пойду. Все равно я на своей спине машину не донесу, — зевая, ответил благодушно Сычев.
Разговор разбудил третьего, Сашку-спеца. Он сказал беззлобно: