«Что ж, — подумал служитель, — такое случается не в первый раз, да и не в последний». Во время закрытия можно было очень легко просмотреть какого-нибудь бедолагу, задержавшегося в одной из многочисленных капелл собора. Обычно он должен был проверить все дважды и сделал бы также и сегодня, если бы в его обязанности не входило сопровождение священника в Камару Санта.

Он медленно приближался к женщине, стараясь не потревожить посетительницу и надеясь, что ее внимание привлекут шаги, эхом отскакивающие от каменного пола. Подойдя ближе, служитель понял, что женщина — иностранка. Яркая соломенная сумка, лежащая сбоку от нее, и элегантная кожаная куртка говорили ему, что она туристка, хотя по обыкновению туристы уходят сразу после того, как пару раз клацнут фотоаппаратом. А эта женщина молилась с усердием, присущим разве что пожилой крестьянке в приходской церкви.

— Сеньора, — прошептал он.

Тут он услышал слова, в пылу молитвы сказанные женщиной: «…Ибо мы лишь слуги твои. Да будет воля твоя». Служитель понял, что язык — английский. Он оглянулся на вход в Камару Санта. Ему не хотелось, чтобы старик вышел и застал двери без присмотра, но женщину нужно было обязательно выпроводить из церкви.

Он легко положил руку ей на плечо и произнес:

— Senora, la cathedral est'a cerrada.

Она обернулась и непонимающе посмотрела на него. Он не был уверен, что она его хотя бы видит. Зрачки ее глаз были расширены, как будто она пребывала в состоянии транса.

Медленно покачав головой, посетительница произнесла:

— Что, простите?

— La cathedral est'a… — Он запнулся, пытаясь подобрать подходящее слово. — Закрывается, сеньора. Церковь закрывается.

Женщина смутилась, и ее лицо неожиданно залилось румянцем.

— Закрывается? Ой, я и не заметила. Я, должно быть… забыла о времени… Perd'on… Perd'on, рог favor.

Служитель помог ей подняться, подобрал соломенную сумку и повел ее к выходу. По пути из нефа она все время оглядывалась, словно старалась еще раз взглянуть на Богородицу.

— Это действительно одно из самых священных мест на земле, — сказала женщина, когда служитель отпирал двери. В ее глазах вновь появился огонек, и он почувствовал, как она крепче прижалась к его руке. — Это то, что я испытала на себе, а значит, это правда. То есть действительно говорят, что это святая земля, не так ли?

Не понимая, о чем идет речь, служитель энергично закивал и закрыл двери.

Он посмотрел на свои карманные часы. То ли ему кажется, то ли Дон Мигель действительно молится дольше обычного? Служитель поспешил в Камару Санта, готовый к тому, чтобы объяснить свое отсутствие. Еще на полпути он увидел священника, лежащего на спине. Его ноги были подогнуты в сторону, а руки, словно веревки, распластались на каменном полу. Казалось, что он уснул во время молитвы.

Паника охватила служителя. Реликвия! Что с реликвией?

В следующее мгновение он с облегчением вздохнул.

Все в порядке. Вон она, лежит себе на крышке серебряного ларца, никем не тронутая. Он бережно поднял реликвию и закрыл в шкафу у задней стены крипты. Лишь тогда служитель обратил свое внимание на дона Мигеля и осознал, что священник отошел в мир иной.

Служитель осенил крестным знамением тело старика, иссушенное течением времени, и подумал: «Если судилось, чтобы его сердце перестало биться, а, скорее всего, так и есть, то произойти это должно было именно здесь». Старик безгранично любил это место, а преданность его не знала границ. И теперь он выглядел таким умиротворенным.

Без сомнения, Небеса уготовили для него достойную награду.

Как же ему повезло!

— Да ты и впрямь стала жаворонком, — пробормотала тетя Рут, прошаркав в кухню. — Уже третий раз на этой неделе ты встаешь раньше меня. Что на тебя нашло?

Сидя за накрытым клеенкой столом, Ханна перестала рассматривать желток приготовленного ею яйца всмятку с тостами и подняла голову.

— Ничего. Просто не спалось.

— Не заболела?

Рут искоса посмотрела на племянницу. Она испытывала своего рода чувство гордости за свою способность видеть людей насквозь. Пусть в колледже она и не училась, да и в доме было не найти мало-мальски серьезной книги, но она любила тешить себя мыслью, что Бог ее умом не обидел. Она внимательно относилась к мелочам и носом чуяла обман.

— Не хватало еще, чтобы ты слегла с какой-то заразой, — сказала она. — Достаточно и одного больного. У твоего дяди опять язва разыгралась.