Это движение было чисто инстинктивным — так, наверно, пантера выпускает когти, еще не почуяв опасность. Смуглое лицо Гордона стало неподвижным, как медная маска, как часто случалось в минуты по-настоящему сильного гнева, но в черных глазах бушевало пламя. Он был опасней, чем раненый тигр, — сейчас, когда слово «месть» звучало в его голове, словно набат, и все его существо отзывалось на этот призыв. Волна гнева смыла тонкий налет цивилизации, который образовался за последний миллион лет, — обманчиво прочный, с обманчивой надежностью скрывающий первобытную сущность, древнюю, как сами Гималаи.

Гордон знал: за выступом скалы, который он сейчас обогнет, начнется извилистая горная тропа. Прежде, чем тропа выведет его из ущелья, он окажется за пределами земель оракзаи. У него не было причин ожидать встречи с кем-нибудь из преследователей. Поэтому американец весьма удивился, когда сразу же за гранитным выступом нос к носу столкнулся с высоким человеком, который непринужденно привалился к скале.

Это не мешало ему целиться из пистолета прямо в грудь Гордону.

Американец остановился. От его солнечного сплетения до кончика ствола было не больше двенадцати футов. Чуть поотдаль стоял кабульский жеребец, покрытый великолепной попоной.

— Али-Багатур! — пробормотал Гордон и прищурился, словно хотел скрыть горящую в глазах ярость.

— Он самый, клянусь Аллахом!

Али-Багатур выглядел столь же роскошно, как и его жеребец. Сапоги были расшиты золотой нитью, полосатый халат подпоясан цветастым кушаком, картину завершал тюрбан из великолепного розового шелка. Лицо, чуть менее смуглое, чем у Гордона, худое, с орлиным носом, было бы по-своему красиво, если бы не злобная усмешка, кривившая губы, и жестокое торжество в глазах.

— Я не ошибся, Аль-Борак. Я не побежал за тобой в ущелье, хотя других ты смог обмануть. Они бежали со всех ног и ревели, подобно буйволам, завидевшим корову. Но я не стал уподобляться этим глупцам, потому что знал: зачем тебе бежать вниз, чтобы попасться в ловушку? И еще я знал: ты опередишь всех и тотчас полезешь вверх по утесу, хотя до сих пор никому еще не удавалось по ней забраться. Но я был уверен, что ты — заберешься, хотя даже Шайтан не мог бы подняться по этим отвесным обрывам! Я галопом поскакал назад по долине, туда, где в миле к северу от нашего лагеря начинается другое ущелье, идущее на запад. Я не сомневался, что ты знаешь об этом. Жеребец у меня быстрый! Я знал, что только здесь ты можешь добраться до этой тропы. Но, прискакав сюда, я не увидел твоих следов в пыли и понял, что ты еще здесь не проходил. Едва остановившись, я услышал камнепад, тотчас спешился и стал ожидать твоего появления! Ведь только через эту расщелину ты мог выйти к этой тропе!

— Ты пришел один, — сказал Гордон, с презрением глядя на оракзаи. — В тебе больше храбрости, чем я думал.

— Я знал, что у тебя нет пистолетов, — ответил Али-Багатур. — Ты расстрелял все патроны, а потом выбросил их и, выхватив нож, стал пробиваться сквозь ряды наших воинов. Что же до храбрости… Что толку в храбрости, если Аллах обделил тебя умом, и ты не видишь дальше собственного носа?

— Ты хорошо говоришь, — пробормотал Гордон. Да уж, что правда, то правда… Он попался, как последний дурак. Без пистолетов, без сабли, с одним ножом… Стоит ему шелохнуться, и Али-Багатур, не долго думая, спустит курок.

Впрочем, пока американец стоял смирно, и его противник не спешил стрелять.

— Мой брат Афдаль-хан похвалит меня, когда я принесу ему твою голову! — сообщил он. Тщеславие у большинства уроженцев Востока в крови, и изобретенные ими жестокие пытки — лишь извращенный и отвратительный способ покуражиться над недругом. Гордон уже понял, что Али-Багатура погубят именно бахвальство и самоуверенность. Оракзаи мог просто спрятаться за скалой и пристрелить американца, едва он вышел из расщелины — вместо того чтобы кичиться своей смекалкой.

— Почему Афдаль-хан пригласил нас на праздник и перебил моих друзей? — спросил Гордон. — Между нашими племенами уже много лет мир.

Али-Багатур высокомерно хмыкнул.

— Мой брат хочет подняться выше. А твои друзья встали у него на пути, сами того не ведая, как дерево, что растет на горной тропе и мешает караванам. И мой брат придумал, как извести вождей африди, а своих людей не погубить. Воистину, безумен тот, кто предупреждает, прежде чем нанести удар.

— И проклят тот, кто предает дружбу! — отрезал Гордон.

— Мы не были друзьями, — возразил Али. — Люди из Куррама были безумцами и глупцами, как и ты!

Себя Али-Багатур не причислял ни к глупцам, ни к безумцам, и прекрасно понимал, что уже давно должен выстрелить, но не мог остановиться. Он хотел подольше насладиться триумфом. Прославленный Аль-Борак, первый клинок Востока, стоит перед ним, под дулом его пистолета, его жизнь во власти Али-Багатура из племени оракзаи, и стоит ему, Али-Багатуру, спустить курок… Он уже заметил неуловимую напряженность, которая вдруг появилась в позе Гордона, и знал, что недобрые огоньки в его глазах — не просто отблески солнца. Оракзаи ощутил под ложечкой неприятный холодок. Гордон не зря получил прозвище Аль-Борак — «Стремительный». Но ни один человек не способен двигаться быстрее пули, выпущенной из пистолета. Воображение уже рисовало Али-Багатуру картину, достойно венчающую его победу: чуть заметное движение Аль-Борака — и его палец нажимает спусковой крючок.