«В последних, так сказать, на разлуку только два слова: Когда не помогают никакие меры и средства, все испытано, все отведано и все безуспешно,- сойди с трибуны, с бочки, с ящика, все равно с чего, сойди так же смело, как вошел сюда. Если быть концу, - значит, надо его взять таким, как лучше нельзя. Погибая под кулаками и прикладами, помирай агитационно! Так умри, чтобы и от смерти твоей была польза.

Умереть по-собачьи, с визгом, трепетом и мольбами,- вредно.

Умирай хорошо. Наберись сил, все выверни из нутра своего, все мобилизуй у себя - ив мозгах и в сердце, не жалей, что много растеряешь энергии,- это ведь твоя последняя мобилизация! Умри хорошо…

Больше нечего сказать. Все».

Лева восторженно крутит головой над книгой, гладит ее рукой, хмыкает:

–  Во как!

Я знаю, что сейчас он начнет спрашивать, что я понял. Это у него такая вредная привычка. Сам что-нибудь поймет, а потом к другим пристает: «Ну, понял? А что ты понял?» Даже хуже, чем Пелагея Васильевна, наша учительница по русскому и литературе.

–  Ну, понял?
– спрашивает Лева.

–  Угу!

–  А что ты понял?

–  Понял, что умирать не хочется.

Воробей подлетел к самым Левиным ботинкам. Напыжился. Начал ставить клювиком точки. Лева его не трогает.

–  Глупый,- говорит Лева.

–  Кто?

–  Воробей, конечно.

Разглядываем воробья. У него свои интересы, а у нас свои. Пальцы скользят по швам тоскующих карманов. Какая-то пыльца, шайба, катушка с нитками. Нет, не будет клевать.

Трусливый, смешной. Подступится близко, клюнет и сразу назад. Обижали, наверное.

Вдруг заскрипел забор и взвинтился, улетел воробей.

–  Улетел,- говорит Лева.

–  Улетел…

В дырке забора - голова, потом плечики, живот, ляжки, коленки, хорошие ботинки. Все это встало на четвереньки, выпрямилось, затоптало рисунок воробья, сказало «привет» и село рядом.

Это граф де Стась Квашнин - тайный агент Кардинала.

Очень богатый человек. Имеет патефон, ручные часы. Говорит, что скоро будет и фотоаппарат.

Граф де Стась вынул из кармана, что-то круглое, нежное, чуть пушистое, а в середке просвечивается темная косточка.

–  Персик,- поясняет граф.

Лева рассматривает «Мятеж», я- персик.

–  Фрукт, значит,- вяло говорю я.

–  На Кавказе растет,- дует на персик граф,- у нас не бывает.

Тихо на скамейке.

Кавказ, Кавказ… это мы в школе проходили. •- Хочешь? На!
– говорит граф.

Я молчу. Знаю, что де Стась так просто никогда ничего не дает.

Поскрипывает скамейка.

–  Как хочешь,- тянет граф и тычется персиком в карман.

–  Ну уж, ладно,- соглашаюсь я.

Никогда еще не встречались зубы с этим. Он что-то говорит. Я не слышу. Вот и уже близко косточка.

–  Слушай, Алешка, подожди, не жуй. Нужно дать одному по шее.

–  К-к-кому?

–  Он с Лариской ходит… Вчера они в кино ходили. Заглотнулась косточка. Но все-таки успел ее выплюнуть. •- Кто ходит с Лариской?

–  Ну, кто-кто? Вот так взял и прислонился. И идут. Я все шел за ними, а они идут.

–  А как прислонился?

–  А вот так. Плечом прямо.

–  А она как прислонилась?

–  А она так. Тоже плечом.

–  Так кто же?

–  Тише, ребята, - испуганно крутит головой Лева.
– Ну вас.

–  Так кто?

–  Только ты не говори, что я сказал. Гога из дом пять. Вот кто.

И зачем мне это сказал граф? Ведь у этого Гоги из дом пять шевелюра, и еще у него есть велосипед. Наверное, скоро будет катать Лариску.

А еще Гога очень умный, знает много. Как же я ему дам по шее?

–  Слушай, граф,- говорю я.- А тебе какое дело до Лариски?

–  А мне-то что?
– пожимает плечами граф.- Просто все знают про тебя и про Лариску.- Он скользит взглядом по скамейке, но «плюс» и «равняется» надежно спрятаны.

–  Подвинься,- просит граф - я сяду.

И вдруг наш двор как-то весь приободрился, заулыбался, кажется, даже окна подмигнули друг другу, а доски забора подтянулись, выпрямились. Плеснулась во двор мужская песня и дружный хруст сапог.

Дальневосточная, опора прочная,

Союз растет, расчет непобедим,

И все, что кровью, кровью завоевано,