— Сань! — крикнула из кухни Ирина. — Иди помоги!

Турецкий поспешно распрощался с Меркуловым и положил трубку. Сентиментальные излияния подвыпившего друга не развлекали, не радовали и не умиляли его. А раз так, чего тут обсуждать?

На кухне Ирина быстро взяла мужа в оборот и заставила его чистить овощи.

— Ир, у нас что, гости будут? — поинтересовался Александр Борисович, с явным неудовольствием поглядывая на гору моркови, свеклы и маринованных огурцов, с которых ему полагалась снять шкурку.

— Не знаю, — ответила Ира, не отрываясь от работы. — Может, кто и зайдет. Но вряд ли.

— Тогда зачем столько всего?

— Ну, как… — Ирина пожала плечами. — Новый год всё-таки. Согласись, если в Новый год стол не уставлен яствами, то он выглядит несколько уныло.

— Но зачем так много? — повторил Турецкий. — Можно было обойтись парой салатов да этим гадским гусем.

— Турецкий, не брюзжи. Съешь ты своего гуся за раз, а завтра и послезавтра что будешь есть? Я в праздники с утра до вечера у плиты стоять не собираюсь.

— Отлично, — скептически улыбнулся Александр Борисович. — Тогда у меня рацпредложение. Давай отварим тонну картошки и будем есть её весь последующий год. И готовить не надо: разогрел — и порядок. А можно еще сухарей насушить.

— Турецкий, замолчи!

— А можно пирожков нажарить — штук пятьсот. Будет с чем на двадцать третье февраля чай пить.

Ирина швырнула нож на доску и резко повернулась к Турецкому.

— Сань, да что с тобой такое, а? Ты уже с Меркуловым поссорился, теперь и со мной хочешь?

— А ты всё слышишь, — пробурчал Турецкий.

Ирина вытерла руки о полотенце, поправила фартук и сказала:

— Давай, я готова.

— К чему? — не понял Турецкий.

— Слушать гадости, которые ты мне скажешь. Только давай выкладывай всё сразу, — всё, что накопилось. Чтобы за праздничным столом мы пили шампанское, а не выясняли отношения.

Турецкий стушевался.

— Ир, я не собираюсь с тобой ссориться.

— Правда? Тогда что же ты делаешь последние двадцать минут? Да какие там минуты, что ты делаешь последние несколько месяцев?

— Я что я такого делаю?

— Ты делаешь все, чтобы я с тобой развелась.

— Правда?

— Правда.

— Гм… — Турецкий насмешливо почесал затылок. — А мне казалось, наш союз нерушим. Но если ты хочешь…

— Ох-х, — вздохнула Ирина Генриховна. Затем усмехнулась и продекламировала:

Умоют меня и причешут

Заботливой, нежной рукой.

И в новое платье оденут,

Как гостя на праздник большой.

При громком торжественном пении,

При блеске свечей восковых

В строгом и важном молчании

Я встречу друзей дорогих…

— Что это? — нахмурился Турецкий, стихи ему явно «не пришлись».

— Не помню. Из какой-то книжки.

— И зачем ты мне это прочла?

— В голову пришло. — Взгляд Ирины стал грустным и насмешливым. — Смотрю я на тебя, Турецкий, и сердце кровью обливается. Тебе самому-то не надоело?

— Что?

— Жалеть себя.

— Ир, — угрюмо проговорил Александр Борисович, — это запрещенный удар.

— Раньше ты не был таким ранимым.

— Раньше я был старшим следователем Генпрокуратуры. Должностным лицом весьма высокого полета. А должностное лицо не имеет право показывать слабые места.

Ирина снова вздохнула. Она была очень терпеливой женщиной, но этот разговор утомил и ее.

— В общем, так, Турецкий, — сказала она устало и тихо. — Сегодня у нас будет праздничный ужин. И уж будь добр, сделай над собой усилие, выдай мне хотя бы пять улыбок за ночь.

— Тебе это будет дорого стоить, — съязвил Александр Борисович.

— Ничего, я готова заплатить.

— Чем? — поинтересовался Турецкий.

— Как чем? Харчами!

Турецкий хотел сурово нахмуриться, но не выдержал — рассмеялся.

— Ладно, жена, почищу я тебе твои овощи. Но смотри: если ужин мне не понравится, и все мои усилия зря, взыщу по полной программе. Кстати, Нинка еще не звонила?

— Нет.

— Родили себе блудную дочь, — проворчал Александр Борисович. — И что бы ей дома Новый год не встретить, а? С отцом, с матерью. Ведь Новый год — семейный праздник. По крайней мере, в книжках так пишут.