Шрифт:
— Вы давно знаете Ларису Короткову?
— Года четыре. Мы с ней познакомились в турпоходе.
— Вы тогда были еще здоровы?
— Да, но, видите ли, я альпинистка. Так вот все это и случилось.
— Что случилось?
— Лариса убедила мою тетку взять меня из больницы и с тех пор ухаживает за мной.
— Безвозмездно?
— Ах, я вижу, вы плохо знаете Лариску. Я не одна у псе, а денег она не берет ни с кого.
— Чем вы это объясняете?
— Не знаю, имею ли я право рассказывать вам Ларисину жизнь; с другой стороны, почему бы и не рассказать, сама она уж точно ничего не расскажет.
— Не расскажет… Очень прошу рассказать вас.
— История самая обыкновенная. Лариса выросла в детском доме, родных у нее нет. Выучилась на медсестру, вышла замуж, родила дочку и муж бросил ее.
— Бросил?
— Да, бросил. Подробностей она мне не рассказывала. Дочку устроить в ясли ей не удалось. За малышкой присматривала старушка. Старушка приходила по договоренности через полчаса после того, как Лариса уходила на работу. Однажды старушка не пришла, ей по дороге стало плохо, и ее увезла скорая помощь. Лариса об этом ничего не знала. Когда она вернулась вечером, девочка была мертва.
— Мертва?
— Кажется, она проглотила пуговицу. С тех пор с Ларисой что-то произошло…
— Что именно?
— Ей не давала покоя мысль о тех, кто лежит в квартире один без всякой помощи. Она стала подыскивать таких людей и заботиться о них.
— Таких людей она нашла довольно много?
— Можете себе представить, сколько.
— И у ней уже не оставалось времени ходить на работу, и она уволилась?
— Я вижу, вы все знаете не хуже меня.
— А вот знаете ли вы, на какие средства она жила, помогая вам?
— Представьте себе, знаю. Этим она начала подрабатывать еще в медицинской школе. Иначе бы она не кончила ее.
— Не потому ли муж бросил ее?
— Нет, не потому. Муж находил, что она мало зарабатывает.
— И вы уверены, что она завтра придет к вам?
— Я не уверена, что доживу до завтра, но уверена, что она придет.
— Хотите, мы посодействуем тому, чтобы вас поместили в хорошую лечебницу?
— Нет, не хочу. Лариса будет против.
— Что же все-таки произошло у тебя с пей в то утро? — спросил Бирюков Зайцева.
— Что, что… Она ничего не отрицала, подписала обязательство…
— А ты?
— Что я? Я беседовал с ней, сам понимаешь.
— О чем?
— Да все о ней же, о ее жизни. Говорил, что ей пора о себе подумать, о семье, о детях.
— Так и сказал — о детях?
— Да, сказал и о детях.
— А она?
— Она слушала и все на часы смотрела.
— А ты?
— Я объяснял ей, что ее нынешний образ жизни вредит ее будущим детям.
— Думаешь, она без тебя этого не знала? Она медик, а не ты.
— Она медик, а почему она все на часы смотрела?
— Могли быть причины.
— Причины? К своему очередному торопилась?
— Ей было куда торопиться.
— Это-то меня и бесило. Потому я и задерживал ее, нарочно задерживал.
— Молодец!
— Понравилась она мне, понимаешь? Я ей так и сказал: если бы вы изменили ваш образ жизни, я бы за счастье почел…
— Ты не знаешь, она похоронена?
— Кремирована она, это я знаю. Урну никто не затребовал. Родственников у нее нет…
В крематории выдали урну без лишних формальностей. Место на кладбище уже было выделено. С кладбища возвращались на автобусе. Шел дождь, и по оконному стеклу текли тусклые потоки. Вдруг Зайцев сорвался с места:
— Двери! Я сойду! Видишь, по тротуару она идет… Со своей сумочкой…
Бирюков обхватил его за плечи и насильно усадил:
— Не трепыхайся, Толя! Она мимо не пройдет. Она придет еще. И к тебе, и ко мне придет.
Легион
В моционе явно нуждались оба прогуливающихся в знаменитой мочаловской березовой роще. Оба они были из тех, о ком говорят: он выглядит моложе своих лет. Внешность первого сочетала профессорскую осанку с военной выправкой. Второй тоже смахивал на интеллигента, но отличался чрезмерной суетливостью и развязностью. Он жестикулировал, подпрыгивал, приплясывал на ходу, и его сангвиническая подвижность наводила на мысль о пляске святого Витта, не вызывая, впрочем, слишком навязчивых подозрений клинического порядка. Стоило взглянуть на него, и сразу же напрашивалась кличка «Вертлявый».