А в Москве я ещё научилась рассматривать картинки в отражениях ресниц. Когда морось, ресницы блестят, и в повисающих каплях можно видеть отражение собственного глаза — перевёрнутого на сто восемьдесят градусов. Жаль, что я наобум сдавала физику и не знаю теперь, почему перевёрнутого, а равно и в выпуклой стороны ложки лицо отражается прямо, в вогнутой — наоборот.

Такие важные мелочи идут на ум. На них никогда нет времени в городе — просто так и не наступает момент, когда бы их можно было схватить за хлястик прежде, чем ускользнут в сумрак.

И в чём, собственно, разница между видимым вокруг и отражениями в ресницах?

Старик кидает камешки в море. Он кидал их так в детстве. Только тогда в его действиях было меньше осмысленности. Хотя как знать. Он кидает — они булькают. Он хочет, чтобы проскакали несколько раз. Так и не научился до седых волос. Что ж, самое время освоить эту науку. Надо ударить плашмя, лучше плоским, понизу, с силой — и тогда побежит.

Словно в ответ моим мыслям, гладыш защёлкал по поверхности воды.

Людмила Николаевна в белом пуховом платке — ветрено — выгуливает рысь Нюру у подъезда.

— Ой, впервые за столько дней наконец вижу свою соседку! Ай, да ты ещё похудела…

Ничего себе. Как — похудела? Я тут отдыхаю и постоянно что-то жую. И пишу ещё. Видно, внутренняя работа поглощает все отбивные, которые я сжевала в прибрежных кафе.

— А ты… — она смотрит пристально мне в лицо, — Валентина Зуева?

— Ну да…

Вроде ж представлялась.

— А мы тут статью в газете прочитали… Анатолий Петрович сказал, умная девочка.

Людмила Николаевна и рысь Нюра с чувством выполненного долга скрываются за дверями.

Сюда доходят те газеты? «Умная девочка»… Я усмехаюсь. Мне горько.

Снова, как нож к горлу, подступает вечер, и томительное беспокойство чёрной змейкой вьется вокруг. Что же мне делать? Что мне делать? Я так бы хотела вернуть его, но хорошо понимаю, насколько это невозможно, невозможной была сама наша любовь, возможными видятся только бесконечные ссоры — они зато возможны сверх всякой меры, не каждый человек реален так, как реальны скверные происшествия, мелкие стычки, гадкие слова, брошенные в лицо друг другу. За фасадом приличных семей часто скрывается не бог весть что.

У нас тоже был свой фасад. Дмитрий был хорош собой, плечист, осанист, высок.

— Сантиметров сто девяносто? — уточнил как-то случайный любопытствующий, получив примерно такой краткий список качеств.

Я кивнула: сто девяносто, рассмешило преувеличение роста, оно как бы служило знаком того, как высоко оценивают меня, полагая, что рядом может быть мужчина не ниже ста девяноста сантиметров. Хотя в Дмитрии едва было сто восемьдесят, но он был хорошо сложен и оттого казался выше.

Ближе к вечеру в Москве всегда испытываю желание сделать что-нибудь. Кому-нибудь позвонить.

Теперь мне уже не известен номер его нынешнего телефона.

Может, и к лучшему, не приходится хватать себя за руку и подсекать на полпути к аппарату. Хотя просто нет возможности проверить, порывалась бы позвонить или нет. Может быть, гудит тяга избавиться от одиночества, а не желание что-либо вернуть?

Разбирала свои старые файлы и наткнулась вот на такой — он будет завершающим паззликом моей коллекции. Ещё одним пришпиленным насекомым в гербарии жуков.

«С меня хватит! Больше не могу.

Мой муж нечеловечески хорош собой, умен, талантлив. Когда в первый раз я была с ним в кафе, он с умилением наблюдал, как я ем суп. Долгое время я не позволяла себе есть в присутствии молодых людей. И чем больше нравился парень, тем скованнее была. Я поступала как анорексичка. Даже если чувствовала пароксизм голода, никто не мог меня заставить проглотить кусочек чего-нибудь, что не было бы сладким и не могло сойти просто за десерт, за утоление досужего аппетита. Один из знакомых даже, поглядев, как давлюсь сигаретным дымом на пустой желудок и уверяю, что совсем не хочется есть, отказываюсь отведать даже дыню, выразил сочувствие. Приговорил: «У тебя проблемы с едой».

Да, у меня проблемы с едой. Были, во всяком случае. Не знаю, как сейчас. Нынче никто не указывает мне на них. Может, они и сохранились — почем я знаю?

Подруги — другое. Но, во-первых, я не чувствовала себя ничем обязанной подругам, с которыми ела вместе. Меня не беспокоила толщина их кошельков, потому что платила за себя сама. Не рискуя поставить человека в неловкое положение: закажешь, что понравится, например, лозанью и черепаший суп, а у него хватит только на макароны и черепашьи коготки.