Допив кофе, вскочила, чмокнула родителей в щеку — «мама, папа, ведите себя хорошо» — и упорхнула мгновенно этаким мотыльком. Р-раз — и нету.

Роман Валентинович, мучаясь, как галерный гребец, заглотил кусок яичницы, уже не сдерживаясь, отодвинул тарелку и поднялся. Кружку он держал в руке и прихлебывал из нее мощными глотками, стремясь заглушить омерзительный привкус глазуньи во рту.

— Я тоже, пожалуй, побегу.

— Доешь хоть, — взмолилась Алина Яковлевна Ледянская. — Совсем ведь голодный. Так ничего и не съел.

— Опаздываю уже, — промычал Роман Валентинович и пошел в коридор, допивая по дороге кофе. У самой двери он остановился, повернулся к жене и выпалил: — И впредь попрошу не готовить глазунью. Я терпеть не могу яичницу! И вообще, я не ем по утрам! Запомни это, пожалуйста, раз и навсегда; я не ем по утрам!

Произнося сей прочувствованный, эмоциональный монолог, Роман Валентинович помогал себе широкими взмахами руки. Кофе выплескивался через край и звонко шлепался на паркет небольшими светло-коричневыми лужицами.

Так началось утро в семье Ледянских.

Зиновий Ефимович Беклемешев открыл глаза, но, вопреки привычке, не поднялся сразу, а еще несколько минут лежал, прислушиваясь к ощущениям. Кйк там, внутри его, чувствует себя новоиспеченный майор, он же заместитель начальника подотдела физических воздействий управления «Т»? Нормально чувствует. Хорошо даже. Проснулся и был готов хоть сейчас в бой.

Беклемешев откинул одеяло, сел. Сегодня он придет на работу на час позже. Начальство ведь не опаздывает, начальство задерживается. Вчера его опоздание было благодушно одобрено сверху. «Банкет-с? Понимаем. Все когда-то были молодыми».

За год, прошедший с того трагического дня, когда была предпринята попытка ограбления Алмазного фонда и когда он, будучи еще капитаном, застрелил своего непосредственного начальника майора Котова, многое переменилось в управлении. Сначала на место Котова и погибшего полковника Рощенкова пришли спротежированные кем-то «варяги» со стороны. Но как пришли, так и ушли, довольно быстро, наверх, в непроглядную тень, руководить, а их места заняли свои. Беклемешев, например, не далее как вчера сменил четыре маленькие звездочки на одну большую и занял удобное кресло заместителя начальника подотдела физических воздействий и оперативных разработок. То самое кресло, в котором всего лишь год назад сидел майор Котов. Ирония судьбы. И довольно злая, надо заметить. Судьба вообще девица ироничная, злая и странная.

По факту убийства майора Котова не было возбуждено уголовного дела, однако служебное расследование провели и списали все на несчастный случай. К чему лишний шум, тем более что смерть эта пришлась как нельзя кстати. Похищенные камни вернулись в хранилища Алмазного фонда, история с терактом благополучно угасла. Не сразу, конечно, со временем, но подогревать к ней интерес ни у кого желания не возникло. Капитан Беклемешев был на месяц отстранен от работы, а затем вернулся на прежнее место, где и получил... благодарность за бдительность и мужество, проявленные в экстремальной ситуации. У него даже состоялась беседа с очень высоким начальством, в которой это самое начальство прозрачно ему намекнуло: «Стране нужны умные, толковые специалисты, а у вас, несомненно, большое и светлое будущее. Если, конечно, вы не проявите себя последним дураком и забудете обо всем, что происходило в ТОТ день». Вот так. Ни больше ни меньше.

Этот-то намек и грыз его изнутри. Выходило, что он купил карьеру, заплатив за нее молчанием. Но что выходило — то выходило. Действительно ведь купил, чего там.

Оставалось утешать себя тем, что подобная «покупка» оправдана, если человек, «купивший» место, оказывается его достоин. Надо быть профессионалом. Стараться, во всяком случае.

Беклемешев сунул ноги в тапочки и побрел умываться. Проходя мимо кухни, мельком посмотрел в окно. Погода вполне. Сквозь облака, затянувшие небо, вдруг проглянуло солнце, и мир стал попригляднее. Даже никудышные шаблонные высотки смотрелись изящнее. Благороднее. «Хороший день, — подумал Беклемешев. — Распогодится».

Евгений Павлович Семеруков проснулся в приподнятом настроении. Сказывалась привычка молодости, въевшаяся навсегда. Перед большим делом его охватывала странная эйфория. В груди что-то сладко сжималось, слегка кружилась голова. Странно, он давно уже не сопливый пацан, и деньгами Евгения Павловича не удивишь, а вот глянь-ка. Сегодня пришло ощущение чего-то особенного, приятного, как в Новый год. День рождения? Дни рождения давно уже не вызывали у него приятных эмоций.

Евгений Павлович принял душ, оделся и вышел в гостиную, где, кроме «горилл», его дожидался советник — мышиной внешности человек с серым невыразительным лицом. Дорого одетый, с кожаным атгаше-кейсом в руке, советник напоминал тень, неотступно следующую за хозяином. Звали «мышку» Анатолием Анатольевичем.

Евгений Павлович прошел к столу, присел, поманил советника:

— Присоединяйся, Анатолий.

Сам он по утрам выпивал лишь кофе или стакан сока. Последнее — исключительно по настоянию врачей. Возраст, знаете ли, возраст.