— Мы знаем иное, подлинное счастье: творить историю и знать, что через много лет наши потомки будут воспевать наши дела и завидовать нам — бросил Даир — а настоящая любовь — идти вместе по этому пути, рука об руку, а не прозябать в обывательском уюте! Как куют железо, превращая его в прочную блестящую сталь ударами молота и обжигающим огнем, так и истинная любовь должна быть не слезливо-мягкотелой, а требовательной, беспощадной и нетерпимой! Среди нас было двое; они любили друг друга так обжигающе ярко, как никто другой — любили за непримиримость и готовность отдать все ради борьбы, а не за заботу друг о друге!

— Зачем вы говорите это мне? — крикнул Штрих — оставьте мне самому решать, как любить! Пусть мое счастье маленькое и обывательское — но оно мое, и я не отдам его никому! Я люблю своих жену и детей так, что они стали частью моей души — что может быть человечнее этого? Вы властны приказывать поступать так или иначе, но не вам решать, что должно быть свято и дорого — пусть хоть это останется личным!

— Мы — авангард человечества, потому что живем мечтами и душой в светлом будущем, а не в презренном настоящем, и готовы принять мир лишь таким, каким должен быть, а не таким, каким он пока есть — непреклонно возразил Даир — и не по приказу свыше, а по своему убеждению мы должны быть беспощадны и требовательны сами к себе, имея тело и душу из закаленной стали. Для обывателя частная жизнь — его личное дело, мы же про все должны думать, пойдет ли это на пользу или во вред делу общему. И может это звучит жестоко, но сейчас нам нельзя привязываться душой к чему бы то ни было, даже к семье — иначе этим воспользуется враг, и ваш случай лучший тому пример. Или же вы должны были заранее сделать выбор, наподобие того, как капитан, беря на палубу лишний груз, заранее знает, что без сомнения выбросит его за борт, попав в бурю. Когда у одной из наших товарищей родился ребенок, она отнесла его в воспитательный дом, хотя очень любила его — но не могла поступить иначе.

— Вы цитируете мою собственную статью! — усмехнулся Леон — я писал эти слова про авангард в самом начале пути, выброшенный из жизни, растерянный и голодный. Но зачем вы говорите лозунгами сейчас и со мной — ведь мы не на митинге и не в кружке среди пролетариев? Я действительно верил тогда, что счастья можно добиться, лишь перевернув весь сложившийся порядок — но моя жена и замечательные дети заставили меня поверить, что жить в настоящем тоже очень неплохо!

Взгляд Леона скользнул по картинке, приколотой на стене. Четыре забавных человечка, нарисованные детской рукой — чтобы можно было разобрать, кто есть кто, крупными угловатыми буквами было подписано — папа, мама, братик, я.

— Вы давали клятву — напомнил Даир — "отдаю в распоряжение Организации, безвозмездно и безвозвратно, все, что имею, включая саму жизнь". В этих словах — условия испытания, которое легко проходят пролетарии, ничего не имеющие, кроме гнета и оков, и гораздо труднее — те, кому есть от чего отказываться, но тем больше им честь и почет. Устроиться в маленьком, личном счастьице сейчас значит смириться с несправедливостью основ, которые должны быть сломаны даже ценой наших с вами жизней, чтобы после счастливо зажили все. Это испытание сродни карантину, которому подвергаются исполнители "эксов" и боевых акций, когда человек задает вопрос сам себе, что ему дороже всего на свете, дело или…

— Я задавал себе этот вопрос с того самого дня — ответил Леон — и для меня ответ ясен: я люблю своих жену и детей. Наш разговор бесполезен: я готов снять обвинения с вашего товарища в обмен на гарантии оставить меня в покое. Поймите, что я не враг вам, не агент полиции: я хочу просто остаться со своей семьей; не трогайте меня — и я не причиню вам вреда! Вы угрожали мне оружием — теперь оружие в моих руках, и я ставлю вам условие или стреляю!

— Вы не выстрелите — покачал головой Даир — тогда вам не избежать огласки. Конечно, вы заявите про влезшего в дом вора и избегните наказания по закону, но у моих товарищей не останется сомнений, и их суд будет скор, беспощаден и неотвратим!

Это было правдой. Даже в Пылянах, откуда Леон поторопился съехать, испытывая с того дня неодолимую неприязнь к деревянным домам, скрыть убийство было трудно — в центре же Зурбагана, в большом доходном доме с бдительным швейцаром в подъезде и дворником у ворот, это было абсолютно невозможно, тем более что при открытом окне выстрел будет неизбежно услышан.

— Отдайте оружие и следуйте за мной — сказал Даир — если вы чистосердечно раскаетесь и снимете несправедливое обвинение с нашего товарища, я буду стоять за то, чтобы сохранить вам жизнь. Вас направят работать в какую-нибудь ячейку Организации вдали от Зурбагана. Мы не кружок мечтателей, а боевая организация с железной дисциплиной, ведущая бескомпромиссную борьбу с безжалостным врагом, и не можем никого отпустить из своих рядов. По очевидной причине, вам не будет позволено поддерживать любую связь с вашей семьей.

— Но это совершенно невозможно! — воскликнул Леон, вспомнив прошлый внезапный отъезд, когда ему даже не дали попрощаться — когда мне пришлось тогда бежать за границу, я писал ей каждые три дня, и не мог работать, пока не дожидался ответа. Я не могу жить без них, как и они без меня, поймите вы это!

— Почему для вас должны быть созданы особые условия, если наши товарищи, даже связанные супружеством, часто не видят друг друга месяцами? — решительно ответил Даир — вы знаете, как живут рабочие в Дагоне, в грязных казармах с четырехъярусными нарами, болея и умирая от непосильной работы, дурной пищи и плохой воды? Скажите им, что считаете несчастьем вы и ваша семья, живущие в сытости, тепле и чистоте — что они вам ответят?

Они сидели в чистой, аккуратно убранной комнате. Зелла имела дар создавать домашний уют, сама вышивая, рисуя, мастеря всякие нужные в хозяйстве мелочи и расставляя все вещи по своим местам. Под ногами лежал мягкий ковер, на столе стояла большая ваза со сладким печеньем.

— Все, что имеем мы: жилье, красивые вещи, вкусная еда, все достижения цивилизации и культуры, есть плод труда, пота и даже крови народа; помня об этом, мы должны без колебания отдать все ради его счастья, если потребуется — продолжил Даир — и этот случай настал. Ваш затянувшийся привал завершился, пора снова идти в бой. Может быть, вы еще встретитесь со своей женой и детьми — после победы, уже в другой, свободной стране, так старайтесь сделать все, чтобы эта победа скорее настала.