Море начало мерцать, переливаться; Максим переместился на корму, долго смотрел на шипящую светлую струю за бортом и подставлял лицо сильному теплом) ветру, дувшему наискосок — кажется, с берегов Африки.

За спиной послышались голоса.

Банан обернулся.

Те самые джентльмены, что так позабавили его во время посадки.

Они топтались у входа в дьюти-фри, а едва лавочка открылась, ринулись внутрь размашистыми кенгуриными скачками, сметая со стеллажей традиционную английскую выпивку; потом он видел, как они тащились с пакетами, из которых торчали многочисленные горлышки — джин, виски, виски, джин. Интересно, сколько они уже успели употребить?

Судя по походке и дикции — немало.

Максим подумал, что тоже не отказался бы выпить, лучше всего — виски, без льда и содовой, чистого, например шотландского. Капельку, на один палец в стандартном толстостенном стакане, а затем посидеть на палубе в шезлонге и выкурить сигару.

В кармане обнаружились только сигареты, мятая пачка «Camel» без фильтра, купленная в аэропорту, пока Ирина выбирала в дыоти-фри парфюм и остановилась на терпком и зрелом аромате от Сони Рикель.

Англичане притормозили почти вплотную. Максим докурил и отправился в каюту.

Там было душно, хотя иллюминатор оставался открытым.

Ирина спала на животе, сбросив с себя одеяло и обняв подушку.

Он лег рядом и принялся гладить ее по спине, бережно, будто массажист.

Не просыпаясь, она удовлетворенно вздохнула и развела ноги.

Максим сделал то, чего она хотела, и — когда женщина опять погрузилась в сон, уже не на животе, а на боку, подтянув колени к груди, — подумал, что он все же очень исполнительный наемный работник, хозяйке невероятно повезло.

Понимает приказы даже не с полуслова.

С полужеста.

С легкого и почти незаметного движения ноги.

Он перевернулся на живот, почувствовал правым плечом ее горячую влажную спину и уснул.

А проснулся от звука паромного ревуна, который тоскливо и пронзительно возвещал, что настало утро и они вот-вот прибудут на остров.

Вой нарастал, это был уже бычий рев, не один ревун, а целое стадо.

Ирина плескалась в душе.

Максим потянулся за плавками, но решил, что в ближайшее время они ему не понадобятся — кожа должна дышать, тем более что у него нет причин стыдиться своего тела.

— Какой сладкий мальчик! — произнесла Ирина, выйдя из душа.

Сладкий мальчик послал ей воздушный поцелуй.

— Я опять хочу! — заявила она.

Он улыбнулся, сознавая, что сейчас она не позволит себе баловства, ведь скоро прибытие, а завтрак, в отличие от ужина, входит в стоимость билета, и поэтому его глупо пропускать.

— Ну хоть поцелуй! — сказала Ирина, подставляя ему по очереди обе груди.

Он прикоснулся губами к левому соску, потом — к правому.

Она погладила его по голове, вздохнула и принялась одеваться.

Завтрак был из тех, что называют континентальными; Банан с аппетитом мазал джем на булочки и пил крепкий, но не очень вкусный кофе.

Позавтракав, они вернулись в каюту.

Ирина быстро упаковала и застегнула чемодан и вдруг обнаружила, что забыла положить туда косметичку.

— Я запихну ее в твою сумку? — спросила она.

— Конечно! — разрешил он, не отрываясь от иллюминатора.

Паром разворачивался, был хорошо виден гористый, набухающий в утренней дымке берег, очертания порта и восхитительные стены древней венецианской крепости Кулес, охраняющей вход в гавань Ираклиона.

— А это что такое?

Максим обернулся.

Ирина держала в руках никелированный термос, который Банан перед отъездом положил на дно сумки, побоявшись оставить дома: за его драгоценным содержимым нужен глаз да глаз.

Ампула с маркировкой ZZX 222.

Сперма Палтуса.

— Я тебе потом объясню! — растерялся он.

— Обещаешь? — неожиданно жестко уточнила она.

— Обещаю! — посулил он.

И сейчас вот выполнял это обещание.

Они доели воздушные, необычайно нежные на вкус калицунья, трактирщик принес вторую бутылку легкого белого вина, скорей всего, произведенного или им самим, или его соседом по побережью залива Мерабелло, а Банан рассказывал Ирине историю термоса.

— Дурачок, — до странности ласково сказала Ирина. — Это ж все элементарно…

— Что? — переспросил Максим.

— Жаль, я старовата для этого дела, — развеселилась она.

— Для какого? — Максим снова ничего не понял.

— Для оплодотворения, дурачок! — еще ласковей сказала она и погладила его по щеке. — В таких центрах сперму держат для оплодотворения, но эта, наверное, уже прокисла.

— Почему? — обиделся он.

— Срок хранения два года максимум, — пояснила Ирина, — хотя бывают исключения.