Наша сила не в уме, мы не ездим на метле,

Мы идем пешком по жизни, или лучше на коне.

Много еще разных слов было в ведьмином заговоре, но не каждое можно изложить письменно, ибо ворожба есть тайна, а какая же это будет тайна, если ее в книжке прописать?

Закончив ворожбу и спалив пучков восемь чудо-травки, Гретель забралась обратно на печь.

Утром Палваныч и хозяйка позавтракали остатками давешнего жаркого, бабка собрала для прапорщика узелок скромной снеди, наковыряв свежеотросших на крыше пряников-черепиц, и указала в лес.

– Вот туда бросился молодой твой, будто драконьим молоком ошпаренный, – махнула она в сторону, противоположную той, куда накануне с диким воплем ретировался Коля Лавочкин.

– Спасибо за все, хозяйка, – пробубнил Палваныч. – Прости, если что не так. Прощай.

– До свиданьица, – ответила ведьма, глядя, как потопал прочь деревянной походкой перетрудившийся вчера гость, удаляясь от места предполагаемой дислокации самовольщика.

Вскоре прапорщик скрылся из виду.

– Сердце женское, оно изменчиво, словно молва людская, – тихо изрекла ведьма, не очень добро усмехаясь, и закрыла за собой дверь пряничного домика.

Через несколько мгновений дверь снова распахнулась, и разъяренная бабка выскочила на поляну.

– Вот гад! – кричала она. – Никому верить нельзя! Топор упер, ворюга!

Коля медленно просыпался. Немного болела голова. Глаза не хотели раскрываться. Да парень и не торопился, нежась в сладкой полудреме. Ему было тепло и мягко, просто благодать.

Где-то рядом раздался молодой женский голос, он был негромким, а слова – абсолютно непонятны.

Этот факт и выдернул Колю из состояния дремотного блаженства. Голова заболела сильнее, просто ужасно заболела. Зато чужая речь обрела смысл.

– …Подивись, Малеен! Потом рыцарь сделал вид, что страшится великана, остроумной хитростью увлек его к краю пропасти и скинул в реку! Мы все слышали страшный крик поверженного исполина, и – бултых!..

– Воистину, так оно и было, Эльза, воистину так, – ответил сухой старушечий голос. – Бог послал нам великого воина, но зачем тараторить об этом в сотый раз, тем более я тоже там толклась?..

– Он такой молоденький и… красивый, – прошептала Эльза, отирая Колин лоб влажной тряпицей.

Парень разлепил ссохшиеся губы, намереваясь попросить воды.

– Гмык бр-р, вас?.. – вышло жалко.

– Что? Что вы сказали? – участливо и тревожно воскликнула невидимая пока Эльза.

Солдат собрался с силами и выдавил:

– Пожалуйста… Дайте мне пить, девушка… Эль… за…

Слова были правильные, но очень уж не его… Странное чувство.

Тут-то умницу Лавочкина впервые посетила догадка насчет того, что же ему не давало покоя в речи ведьмы, медведя, всех этих людей – и его собственной. Все они, да и он сам говорили не по-русски.

Открытие ошеломило парня. Коля сделал несколько судорожных глотков.

– Спасибо…

Теперь предстояло продрать глаза. Веки казались чудовищно тяжелыми. После нескольких геройских попыток глаза все же распахнулись.

О! Лучше бы они не открывались! Дневной свет нещадно резанул по ним, умножая головную боль. Солдат сомкнул веки и застонал.

– Окно, занавесь окно! – велела Эльзе старушка.

Стало темнее. Коля осторожно приоткрыл глаза. Терпимо.

Окружающее не сразу обрело резкость, словно парень смотрел на мир сквозь запотевшее стекло, медленно стирая с него влажную пелену.

Эльза оказалась красавицей. Она напоминала киноартистку, игравшую в давнем фильме незабываемую гостью из будущего – Алису Селезневу. Курносый, чуть вздернутый носик, огромные глаза, круглое личико с розовыми щечками… и с ямочками! Смотрела она серьезно и заботливо. Солдату показалось, что в ее взгляде сквозила тайная грусть.

Зеленое скромное платьице.

На вид – лет семнадцать.

Старушка, очевидно, приходилась Эльзе бабкой. Она была в строгом черном платье с розовым кружевом. На голове – чепец.