Глава 23.

Волынское княжество. Лето 6657 С.М.З.Х.

– Отец, опять это знамя. Облаченный в броню, стройный и подтянутый воин на белом жеребце, княжич Ярослав, посмотрел на своего отца Владимирко Володаревича Галицкого, сурового приземистого бородача, который вместе с сыном находился в авангарде войска, и тот нахмурился. Правитель Галича давно хотел отделиться от Киева и создать свое собственное государство, которое тяготело бы к Константинополю, Польше и Венгрии. Про это знали все русские князья, которые постоянно ожидали от прозападно настроенных галичан подвоха. Но Владимирко Володаревич не любил войну. Он был больше политиком, чем полководцем, и предпочитал играть на слабостях противников и союзников. По этой причине кидать своих воинов в горнило гражданской войны князь не хотел, а сидел на окраине русских земель, выжидал и стравливал родственников-Рюриковичей. Да вот только не все зависело от него, и в этом году отвертеться от похода на Киев у Владимирко не получилось. Император Мануил Комнин, Константинопольский патриарх Николай Музалон и союзник Юрий Долгорукий, чья дочь недавно вошла в его семью как жена сына Ярослава. Все они давили на него, и князь решился. Владимирко стал созывать войско и вскоре его полки, при поддержке многочисленных наемников и полуторатысячного отряда ромейских катафрактов, выступили на Киев. Начиналось все неплохо. Войско под рукой князя было сильное, сытое и хорошо вооруженное. Земля, по которой шли воины, знакомая и проводники не требовались. Лето стояло сухое, а киевская дружина находилась в Суздале. Поэтому Владимирко Володаревич и его ромейские советники были уверены, что цель похода будет достигнута, и Изяслав Мстиславич проиграет войну, которую он не сможет вести на два фронта. Однако несколько дней назад передовой полк княжеского войска, который состоял из европейских кондотьеров и кавалерии галицких бояр, был атакован степняками и черными клобуками. Легкие конники противника шли в бой под небесно-голубым знаменем, на коем была вышита голова хищного сокола в языках пламени, и с этого момента все пошло не так, как рассчитывал князь. Сразу после того как юркие степняки, обстреляв авангард, откатились, германский рыцарь Иоганн фон Свальде, который привел в войско князя две сотни бывалых вояк, вернул Владимирко деньги и сказал, что драться с венедами он не станет и возвращается в Венгрию, откуда его отряд пришел в Галич. Затем примеру рыцаря последовали некоторые польские шляхтичи, которых никто не мог назвать трусами, и всего за один день князь лишился трехсот пятидесяти бывалых воинов. На общем фоне эта потеря невеликая, ибо у Владимирко Володаревича было двадцать тысяч бойцов, но поступок лихих поляков и германцев вселил в сердца некоторых галичан и европейских наемников неуверенность. И напрасно князь говорил очевидные вещи. Мол, степняки никакие не варяги и в Волынском княжестве, по которому шла армия Владимирко, просто неоткуда взяться венедскому воеводе. Однако это не помогало и слухи о диком и жестоком вожде Соколе, расползались по полкам, а потом они стали дополняться неожиданными ночными нападениями на обозы княжеского войска. Вражеские воины очень умело вырезали часовых, после чего подкрадывались к возам с припасами и кидали в них небольшие кувшинчики с “греческим огнем”, а днем постоянно крутились перед авангардом, обстреливали галичан из луков и прямого боя принимать не хотели. Это становилось проблемой, которую требовалось решить. Следовало немедленно разгромить противника, преграждавшего князю путь к Киеву, и Владимирко не медлил. Он собрал в авангарде армии своих самых лучших и быстрых бойцов, наемных лукоморских половцев и собственных дружинников, коих возглавил его сын Ярослав. Черные клобуки киевлян и степняки, судя по повадкам, тюрки, должны были снова напасть на войско и галичане с половцами собирались догнать налетчиков и разгромить. И вот знамя Сокола снова реет впереди, на другом берегу безымянной речушки в пятнадцати верстах от волынской крепости Межибож. Однако противник нападать не спешил, он караулил переправу, и если искать другую, то войско князя потеряет весь день. Владимирко Володаревич это видел и понимал, и хотя не все шло так, как он рассчитывал, Рюрикович не унывал и по-прежнему твердо верил в свою победу. – Отец, как мы поступим? – Ярослав посмотрел на князя, и его глаза загорелись предвкушением боя. Владимирко приподнялся на стременах, кинул косой взгляд на приставленного к нему ромея, спафарокандидата Иону Киприота, и обернулся. Полки его разноязыкого войска приближались к переправе. Намечалась толкучка и следовало поскорее принять решение, которое было на поверхности. Надо наступать, и князь, взмахнув рукой, сказал: – Атакуй. – Слушаюсь, отец. Ярослав стал отдавать приказы, и авангард двинулся вперед. Половецкие стрелки, которыми командовали опытные вожди, еще в прошлом году воевавшие против ромеев и галичан, скопились на флангах, и выдвинулись к берегу. Моментально началась перестрелка, и тучи стрел зависли в воздухе над речной гладью. Ну, а вражеский командир, воин в свободной темно-зеленой одежде и без доспехов, стоя под своим знаменем, спокойно наблюдал за всем происходящим с противоположного берега и явно не нервничал. И когда Младшая дружина князя, которую вел Ярослав, начала выдвижение к переправе, Владимирко Володаревич подумал, что Сокол ведет себя странно. Непонятно как оказавшийся на службе у киевлян венедский вождь, рядом с которым тюрки, по недостоверным слухам, избравшие его ханом новой орды, слишком уверен в себе, и отступать не собирается. Это было глупостью, но глупцом своего противника князь не считал, ибо уже успел отметить, как лихо и точно он наносит свои подлые и коварные удары. Было, князь хотел придержать сына, ведь наверняка на переправе накиданы бороны и в воде может находиться железный “чеснок”, который замедлит дружину и покалечит лошадей. А еще на противоположном берегу слишком густые кусты, в которых неизвестно что может скрываться. Однако тюрки стали отходить, видать, они не выдержали перестрелки с половцами, и Владимирко ничего не сделал. Он продолжал наблюдать и стал свидетелем дальнейших событий, которые развивались стремительно. Тюрки на удивление слаженно и дружно откатились от берега и сгрудившиеся у воды половцы уже не могли достать их своими стрелами. Затем вражеские конные лучники остановились и вновь начали обстрел переправы. Дружинники в это самое время вошли в воду, и Ярослав был осторожен. Несмотря на возраст, ему было всего девятнадцать лет, он уже имел немалый боевой опыт, и потому выслал вперед дозор, который нашел притопленные бороны. Правда, при этом передовой десяток почти полностью полег под стрелами степняков, но воины нащупали проход и Младшая дружина, сотня за сотней, устремилась на врага. Воины вскидывали над головой щиты и падавшие на излете стрелы степняков отлетали от прочного металла. После чего бронированная конная масса потекла через массу воды и должна была захватить плацдарм на другом берегу, а затем дождаться подхода лукоморцев, которые отгонят наглых тюрок. Вроде бы все в порядке, но тут противник сделал свой следующий ход. Сигнальщик рядом с Вадимом Соколом приложил к губам рог. Над рекой разнесся протяжный звук и густой кустарник вдоль переправы, обнажая прикрытую засекой пехоту, упал в воду. “Назад!” – видя это, хотел выкрикнуть Владимирко. Но было поздно. Венед все же перехитрил его. Он заранее подготовился к прорыву галицкой дружины, которую могла остановить только занявшая выгодную позицию пехота, и все, что оставалось князю, отдать команду половцам прикрыть своих воинов. Лукоморцы повеление нанимателя выполнили и снова их стрелы полетели во врагов, но дружинникам от этого было не легче. Почти четыре сотни всадников сгрудились на широкой переправе и уперлись в острые колья засеки, через которую змеей петляла прикрытая щитоносцами дорога. Развернуться было нельзя, и про отступление никто из храбрецов не думал. Нужно было прорываться и Ярослав, который находился на острие атаки, повел своих воинов вперед. Однако стрелы тюрок, сулицы и короткие болты самострелов, которых у противника оказалось немало, остановили порыв Младшей дружины. Сотни мертвых воинов и дорогих лошадей образовали перед вражеским укреплением дополнительный вал и, глядя на своих умирающих дружинников, элиту галицкого войска, князь застонал и попытался отыскать взглядом сына. Ярослав, слава Богу, был жив. Телохранители прикрывали княжича от стрел и дротиков, а потом, когда задние ряды бронированных сотен смогли отойти назад и выползли из воды, дружинники, теряя товарищей, вытащили его на “свой” берег. Первая атака галичан окончилась неудачей и Владимирко Володаревич, на глаз прикинув потери, решил, что потерял двести воинов. Не каких-то там наемников или крестьян – этих не жалко, а дружинников, которые являются оплотом его власти. Ну, а противник лишился всего нескольких десятков бойцов, и хотя половцы продолжали осыпать вражеский берег стрелами, взамен от стрельбы мощных арбалетов теряя своих воинов, противник не отступал. И бросив очередной взгляд на заваленную трупами переправу, князь тяжко вздохнул, и направился навстречу сыну. – Отец! – воскликнул Ярослав и спрыгнул с нервно хрипящего коня, в теле которого болталось две стрелы. – Как же так!? Нас перехитрили! Я не смог! Да... – Молчи, – Владимирко Володаревич оборвал Ярослава. – Я знаю, что ты хочешь сказать, и понимаю твои чувства. Князь, в самом деле, понимал сына, потому что сам неоднократно терпел поражения. Боль, страх, злость, обида и непонимание. Вот что было в душе Ярослава и ему надо было выплеснуть это из себя. Однако он будущий правитель, возможно, король самостоятельного государства, а значит, обязан держать себя в руках и быть спокойным, по крайней мере, на людях. – Нам необходимо дожать врага и разгромить его! – скидывая помятый шлем и мокрые латные перчатки, а затем, сжимая кулаки, выпалил Ярослав. – Нет, – князь отвернулся от сына. – Ко как... – Молчи, я сказал! – Владимирко был резок. – И не смей орать! Успокойся, навести раненых, и приведи себя в порядок, а только потом приходи. – Понял. Ярослав понурился и отправился выполнять повеление отца, а князь собрал военный совет, на котором было произнесено много гневных речей, но ни один из военачальников не дал своему полководцу доброго совета. Наемники не желали идти на прорыв, а жертвовать своими дружинниками или ополченцами, которые находились в хвосте войска, Владимирко больше не хотел. Переход до следующей переправы мог отнять весь день и, наверняка, там снова окажутся воины Сокола. Значит, следовало разделить войско на части и двигаться вдоль берега двумя потоками. Больше ничего придумать было нельзя. Но прежде чем отдать новый приказ князь решил поговорить с венедским вождем и попробовать склонить его на свою сторону.

Тела облаченных в кольчуги русских дружинников медленно погружались на дно реки. Они выполнили приказ, и пошли на смерть, но мои воины его тоже выполняли. У каждого была своя правда, однако, тактическая победа осталась за нами. Армия Владимирко Володаревича застряла и потеряет еще сутки, которые будут использованы киевлянами для сосредоточения сил. Правда, галицкое войско пошло на Киев не через Каменец, а мимо Межибожа, в коем сидела полусотня сохранивших верность великому князю конников, то есть двигалось немного южнее, но это мелочь. Все равно мы их перехватили, и основные события произойдут вблизи Киева. Ну, а пока я делал то, на что подписался, и продолжу тормозить галичан завтра, послезавтра и так далее, до тех пор, пока не выйду на соединение с войском Мстислава Изяславича. Подняв голову, чтобы не видеть мертвецов, я посмотрел на противоположный берег. Там князь Владимирко в красном плаще и на свежем коне, в сопровождении всего пары телохранителей и молодого воина, судя по всему, сына Ярослава, коего в моем времени называли Осмомысл, направлялся ко мне. Он знал, что я ему ничего не сделаю, это очевидно, поскольку со мной не только верные ордынцы и венеды, но и киевляне, часть из которых вместе с варягами сидела в засаде и терпеливо ждала наступления вражеских дружинников. Так что переговоры пройдут спокойно и Рюрикович, живой и здоровый, вернется обратно и начнет искать обходной путь. Конечно, можно было бы и не встречаться с князем. Но это все-таки передышка. Пока рядовые переговорщики общались и обговаривали условия встречи, да пока мы поговорим, вот пара часов и пролетит. Мои воины вытащат из воды хотя бы некоторых мертвых дружинников, с коих снимут броню и оружие, отдохнут и подготовятся к отходу, который начнется в первых сумерках. Ну, а полки галичан посмотрят на своих павших товарищей, которые отправляются на корм ракам, и послушают раненых. Так что время можно потянуть, тем более что Владимирко Володаревич и его сын Ярослав личности примечательные и свой след в истории оставили. Да и в будущем с ними придется столкнуться неоднократно, поскольку они, если выражаться привычными для меня терминами, западники, сепаратисты и самостийники, которых ради объединения Руси необходимо давить, а врага надо знать в лицо. Прерывая мои думы, князь Владимирко и сопровождающие его лица выбрались на берег, и я прошел под навес, который специально для такого случая быстро соорудили варяги, и присел на седло. Полуденное летнее солнце припекало немилосердно, но от реки шла приятная прохлада. За моей спиной встали Хорояр Вепрь, Юрко Сероштан, Кулибин и воевода Федор Брагин, который возглавлял приданных мне в помощь киевских воинов. Свидетели на месте и теперь осталось только встретить гостей. Князь Владимирко и княжич Ярослав, оставив своих охранников снаружи, вошли под навес. Наверняка, галицкий владетель уже посмотрел на моих варягов и киевлян, отметил наличие арбалетов и порядок среди воинов, а значит, разговор будет серьезный. Впрочем, это было понятно сразу, ведь не тот человек Володаревич, чтобы на пустую встречу напрашиваться, так что сделает мне какое-то предложение. – Присаживайся, князюшка, – я указал гостю на седло рядом, – и ты, княжич, садись, в ногах правды нет, а ты сегодня уже в деле был и утомился. Владимирко всего передернуло, и он едва не развернулся ко мне спиной. Не привык Рюрикович к такому непочтительному отношению, а правильней будет сказать, что отвык, ибо давно в прошлом остались те времена, когда он голый и босой, сверкая задницей, от своих противников убегал. Ну, а что касается Ярослава, то он едва сдержался, чтобы не наброситься на меня, не отошел еще юноша от схватки и непомерно горяч. Но это ничего, время от несдержанности его вылечит, конечно, если он переживет своего батю, а то времечко нынче смутное, стрелы, мечи, копья и кинжалы, так и ищут княжеского тела. Поэтому предугадывать будущее бесполезно. Гости присели и князь, кивнув на мое знамя подле навеса, без приветствия начиная разговор, сказал: – Странно, а мне говорили, что у ведуна Вадима Сокола, которого германские крестоносцы до сих пор забыть не могут, знамя красное, а не голубое. – Красное для Венедии, сам знаешь, это любимый цвет варягов, а голубой символ вечного Тэнгри, и он дорог степнякам, ханом которых я недавно стал. – Значит, в степи решил осесть? – ухмыльнулся князь. – Да, – я улыбнулся и добавил: – Соседями будем, князь. – Соседство, это хорошо, – Владимирко кивнул. – Да вот только зачем ты на сторону киевлян встал, понять не могу? Неужели они тебе, славному венедскому воеводе, платят? – Эх, князь, если бы все было так просто. Дело-то не в деньгах. Я за народ русский встал. – Так и я тоже. – И поэтому ведешь с собой ромеев и европейских наемников, да прислушиваешься к мнению императора Мануила, который на тебя, лишь только ты ослабнешь, ярмо оденет? Снова князь едва не сорвался, сказать-то нечего. Но он сдержал готовые сорваться с языка злые слова, сделал вид, что не понял меня и сходу предложил: – А переходи на мою сторону. – Нет. – Зря, Вадим. Я человек не бедный и влиятельный и мог бы тебе помочь. Серебро, золото, земли. Все получишь. Только отойди в сторону и освободи дорогу на Киев. – Не договоримся, князь. Я слово дал, что против тебя и иноземных находников биться стану, и от этого не отступлюсь. Понимаю, что в таком случае обретаю в твоем лице сильного врага. Да вот какая штука, Владимирко Володаревич, я ведун, ты про это знаешь, и мне ведомо будущее, твое и мое. Поэтому мне не страшно. Ведь ты проиграешь, а Изяслав Мстиславич станет объединителем Руси и великим государем. – Я не верю тебе. – Как знаешь. Но на измену я не пойду. – Это твое последнее слово, венед? – Да. – Ладно, ты сказал, а я услышал. Но правда все же за мной, потому что Изяслав незаконный великий князь и я по праву веду на него войско. – Ну-ну, время покажет, – я посмотрел в глаза князя и когда он опустил взгляд, предложил ему: – Может, кваску холодного, княже? – Обойдусь, – пробурчал он. – Тогда не смею больше задерживать. Думал, услышу от тебя нечто важное, а тут все просто, меня посчитали наемником, которого можно перекупить. Ну, а сие не для меня. Я сделал вид, что хочу встать, и князь меня остановил: – Подожди. – Да? Снова я посмотрел на Владимирко, и он выдавил из себя: – Воинов, которые сегодня на переправе пали, оставь на берегу. После вашего отступления мы схороним их как положено. – Это само собой. Глумиться над ними не станем, чай не дикари. Оружия и доспехов лишим, а тела не тронем. Владимирко кивнул и поднялся. Затем он еще раз посмотрел на меня и долгим взглядом обвел лица моих подручников, словно пытался их запомнить, после чего кивнул сыну, которого мои слова про грядущее поражение зацепили, на выход. Короткий разговор вышел, но суть не в нем. Мой противник посмотрел на меня, а я увидел его. Мы составили один о другом мнение и теперь в принятии всех наших решений станем от него отталкиваться. Такие вот дела и, проводив гостей, я оставил на переправе Брагина и Вепря, пусть продолжают охрану удобной позиции и вылавливают мертвецов. Далее велел Кулибину разослать вдоль берега дозорные отряды, вдруг, лукоморцы решат через реку вплавь перебраться. Ну, а сам вместе с Сероштаном оттянулся в тыл и раскатал перед собой карту. Война продолжалась, и следовало думать дальше, как и где проще всего притормозить галичан. Но не успел я сосредоточиться на деле, как появился сопровождаемый десятком воинов гонец, один из варогов, который был оставлен в Киеве. Русоволосый паренек спрыгнул с коня и вразвалочку, видать, ноги болят, подошел ко мне и протянул свиток. Читать его стану потом, а пока спросил варога: – Как добрался? – Насилу вас нашел, вождь. – Сколько добирался? – Двое суток. – А какие новости привез? – Рагдай и новгородцы Тверь взяли и при штурме в городе погиб князь Андрей Юрьевич. “Вот и нет Боголюбского, – промелькнула у меня мысль. – Очередной поворот истории”. – Это все? – Нет. Великий князь собрал все свои полки в кулак и вторгся в Суздальское княжество. А Мстислав Изяславич продолжает копить силы, готовится к битве с галичанами и шлет тебе привет. – Это понятно. А Бравлин Осока что-нибудь передавал? – Он сказал, что ты опять оказался прав и Андроник Вран сам пришел к нему защиты искать. – Вот и хорошо, отдыхай, – я кивнул варогу, и развернулся к Сероштану, которого спросил: – А что, Юрко, добрый сегодня денек? – Добрый. Черный клобук, который после своего назначения тысячником, часто улыбался, одобрительно мотнул головой. Ну, а я усмехнулся, ведь денек, в самом деле, неплохой, если хорошие вести приходят, а мы еще живы и здоровы, и развернул свиток.

Глава 24.

Суздальское княжество. Лето 6657 С.М.З.Х.

Великий князь Изяслав Мстиславич проснулся еще до рассвета, и на это была веская причина. Сегодня ему предстоял особый день, который должен был войти в историю, потому что его войско, наконец-то, зажало ненавистного Юрия Долгорукого и презренного Святослава Ольговича в угол. Противники Изяслава не ожидали от него стремительности и собирали свои полки в укрепленном городке Москва, который вот уже третий год они использовали как опору для набегов на Чернигов и Рязань. Полки киевлян, черных клобуков, дружины союзных Изяславу князей и отряды бояр, подошли к вражескому лагерю неожиданно, и деваться суздальцам было некуда, поскольку с одной стороны находилась река Москва, с другой впадающая в нее болотистая Неглимна, а с третьей войска великого князя. Вот и получалось, что они оказались в треугольнике, выбраться из которого было невозможно. Разве только пойти на прорыв. Но у великого князя девятнадцать тысяч готовых к бою воинов против восьми вражеских, а Долгорукий, опытный военачальник и политик, который, возможно, надеется на переговоры (ранее так уже случалось, что Изяслав отпускал своего противника), поэтому войско не бросит. Ну и, кроме того, преданные великому князю люди из окружения Гюрги доложили Изяславу, что владетель Суздаля уже не тот, что прежде. Он разочаровался в своих союзниках и ромеях, а недавняя гибель любимого сына Андрея, попавшего во время штурма Твери под венедский меч, надломила этого некогда сильного человека, и он впал в глубокую тоску. Все это не могло не радовать великого князя. Однако вместе с тем, на душе у него было неспокойно. Подспудно Изяслав Мстиславич ожидал какой-то ловушки и до конца не верил в свой успех, ибо слишком сильными были противники, которые неоднократно заставляли его отступить. Поэтому последние двое суток лучшие разведчики киевской дружины и черные клобуки обшаривали местность вокруг великокняжеского войска и выискивали засаду. Да вот только ее не было. Долгорукий и Ольгович попались, и воеводы Изяслава, как один, дружно предсказывали ему победу. “По-бе-да, – лежа на узкой походной кровати, прокатил это слово на языке великий князь. – Заманчивая, пленительная, желанная и долгожданная. Вот она, совсем рядышком. Только руку протяни, отдай приказ, и верные воины разобьют врагов, после чего большая часть Руси станет вотчиной моей семьи, а я предстану пред всем миром первым русским царем. Не каганом, как Святослав или Олег, и не великим князем, как мои предшественники, а именно царем”. – Княже, – рядом с шатром остановился боярин Ерофей, старый вояка и пестун Изяслава, который всегда был при нем, – ты спишь? – Нет, – ответил великий князь, сладко потягиваясь на своем ложе, и спросил: – А что, уже утро? – Да, княже. Воины готовятся к битве. – Выхожу. Изяслав Мстиславич поднялся и стал одеваться. Сам. Ибо новые веяния, которые пришли на Русь из Константинополя, когда знатного человека одевали два-три дармоеда из обслуги, ему не нравились. И пока он приводил себя в порядок, а затем облачался в подаренный ему киевскими ремесленниками дорогой панцирь, великий князь еще раз прокрутил в голове план предстоящего сражения. Ополченцы и дружинники, под прикрытием заранее сколоченных щитов и спешенных черных клобуков, двумя колоннами подходят к стенам Москвы. После этого они закидывают ров, надо сказать, глубокий и наполненный водой, а затем по лестницам начинают подъем на хлипкие стены. Одновременно с этим таран бьет в ворота, передовые отряды врываются в городок, а дальше все просто, грубая сила против другой силы. “Да, именно так все и случится”, – затягивая последние ремни на броне и проверяя остроту меча, подумал Изяслав, и вышел на свежий воздух. – Все готово? – цепким взглядом оглядывая воевод, спросил великий князь. – Полки выстроены, – слегка кивнув, ответил киевский боярин Микита Колыванов. – Мои батыры готовы сбить всякого, кто над тыном голову покажет, – вторил ему приземистый и слегка раскосый вождь черных клобуков Иван Кормушин, который по крови был больше печенегом, чем славянином. – Венгерские рыцари рвутся в бой! – вскинув руку, воскликнул горячий угорский тысячник Бэла Ваагир, под командой которого, после того как венгерский король отозвал большинство своих воинов на родину, оставалось всего шестьсот мечей. – Черниговцы, смоляне, переяславцы и северцы ждут указаний, – поморщившись, доложил совершенно седой и сгорбленный годами дядя Изяслава князь Вячеслав Владимирович, который считал, что великое княжение по праву принадлежит ему, и надеялся на то, что настанет срок и племянник отдаст ему Киев и уступит престол. – Воины моего народа рвутся отомстить Гюрги и Ольговичу за все обиды и разорение наших домов, – последним отозвался широкоплечий лесовик в медвежьей шкуре поверх доброй кольчуги, вождь смешавшегося с русичами прусского племени голядь Витовт Лютоверг. – Добро, – Изяслав кивнул и посмотрел на своего духовного наставника отца Иссидора, а далеком прошлом знатного бойца боярина Ратибора Коршика: – Помолись за нас, отче и благослови на ратный подвиг. Священнослужитель в черном подряснике, прихрамывая, подошел к Изяславу и, воздев в руках тяжелый деревянный крест, пробасил: – Отче наш, иже еси на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небесах, так и на земли. Хлеб наш насущный дай нам днесь; и оставь нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Даруй победу князю благоверному Изяславу и всему его воинству, ибо не о себе он думает, а о народе своем. Отец Иссидор отступил, а Изяслав посмотрел на солнце и мысленно произнес: “Перун, Сварог и Велес! Помогите одолеть врага, а я вас не забуду. Знаю, что нет во мне той твердости, что была у первых Рюриковичей. Но я все равно не сдаюсь, иду по своему пути и стараюсь быть честным и справедливым, как вы и завещали нам, своим потомкам”. Одновременно с князем на небеса посмотрело не менее половины воевод, но продолжалось это недолго, так как Изяслав отдал первое распоряжение: – Впереди пойдут угры и половина моей дружины – они слева, от Москвы-реки до дороги. А так же смоляне и северцы с черниговцами – они справа, от дороги и до Негллимны. Черные клобуки прикрывают. Остальным отрядам быть готовыми. Расстановка сил удивила воевод, ибо они понимали, что первая атакующая волна понесет самые большие потери, а значит, великий князь пошлет в авангард тех, кого ему не жалко, например, язычников. Однако Изяслав поступил иначе, и это заставило вояк крепко призадуматься. Впрочем, великому князю никто не возразил, а он сам подумал о том, что воины из племени голядь ему еще пригодятся, когда придется выполнять свою часть договора с венедами и давать послабление родовым культам. Но мысли Изяслава остались при нем, и вскоре, выбрав удобную позицию для наблюдения за ходом боя, будущий царь стал рассматривать Москву, которая со вчерашнего вечера ничуть не изменилась. Дорога, ров, стены и на них сотни вражеских воинов, которые были готовы встретить его войско стрелами, сулицами, камнями, деревянными чурками, смолой и кипятком. – Княже, – рядом с Изяславом остановился Ерофей, – может, поешь? Полководец хотел ответить отказом, мол, не до того, видишь, полки выдвигаются. Но желудок требовательно заурчал, и он согласно мотнул головой: – Давай Ерофей, только без изысков. – Понятно, мы ведь на войне. В голосе старого боярина, который некогда заставлял своего воспитанника, подобно степнякам, есть сырое и слегка подвяленное мясо из-под седла, как это делал князь Святослав Игоревич, была усмешка. От этого Изяславу стало как-то спокойней, и он еле заметно улыбнулся. Ерофей передал ему сверток и, поджав под себя ноги, великий князь присел на заботливо расстеленную попону. Вареная уточка, сало, лучок и хлеб. Простая и незатейливая снедь. Сильные мозолистые руки Изяслава разорвали мясо на куски и, не глядя, он стал закидывать его в рот. Ну, а глаза великого князя в это самое время наблюдали за полками. Тысячи воинов выстроились в две штурмовые колонны. В левую вошли угры и дружинники князя. В основном бронированные сотни из лучших воинов, и на них была главная надежда. Ну, а в правую отправились те, на кого положиться можно было лишь отчасти. Черниговцы, чьи князья Давыдовичи пару раз самостоятельно замирялись с Долгоруким. Да смоляне с северцами, среди которых было немало тайных сторонников Святослава Ольговича, который некоторое время правил в их княжестве. Позади встали черные клобуки, которые были готовы засыпать стены укрепленного городка стрелами. И когда ударная группа сформировалась, великий князь взмахнул рукой. Начали! Пропели свою протяжную песню сигнальные трубы и ударили барабаны, которые стали задавать войску великого князя шаг. Вздрогнула земля, и потекли полки в сторону убежища врагов Изяслава Мстиславича. Ну, а он продолжал завтракать и доел утку как раз в тот момент, когда начались основные действия. Со стен Москвы полетели первые стрелы, и великий князь встал. Черные клобуки, которых было почти три тысячи, ответили противнику, и на краткий миг над землей повисла тень. Снаряды с обеих сторон стали поражать людей, но атакующих было гораздо больше, и стрелы преданных Изяславу степняков заставили защитников городка спрятаться за стенами. Залп! Другой! Третий! Тысячи белооперенных стрел летели в городок, и великий князь решил, что сильного сопротивления не будет. Однако в этой мелочи он ошибся. Лишь только его воины стали заваливать ров и вскинули штурмовые лестницы, а таран, добротное сооружение с крышей, подкатился к воротам, как сверху полетели бревна и тяжелые пеньки, а затем полилась раскаленная смола. Дикие крики искалеченных и обожженных людей доносились даже до того места, где находился великий князь, а затем, несмотря на поддержку стрелков, правая колонна стала откатываться от стен. “Что же, это было ожидаемо”, – несколько равнодушно подумал великий князь и приказал воеводам остановить беглецов и усилить их переяславцами, а сам сосредоточил свое внимание на левом фланге. Дружинники князя, лучшие воины на Руси (великий князь по умолчанию самый богатый, сильный и уважаемый простым народом Рюрикович), а вместе с ними угры, действовали быстро и четко. Они миновали ров, и первые воины уже рубились на стенах. Правда, толком закрепиться у них пока нигде не получалось, но их напор был силен, и они не отступали. Еще немного и дружинники должны были прорваться, но их тоже требовалось поддержать, и полководец направил к ним часть киевлян. Полки уплотнились. Ворота городка были выбиты, и напор воинов великого князя, которые быстро взяли стены, стал сильнее. Сопротивление оборонявшихся было надломлено и они стали отступать. Однако неожиданно что-то резко изменилось. Изяслав Мстиславич заметил, что его отряды, которые вроде бы уже как добились перевеса в сражении, снова стали отходить назад. Он не понимал, что происходит, и тут к нему примчался посыльный, который доложил, что Гюрги и Святослав, сидевшие в обороне, всеми своими силами, во главе белозерских латников, пошли на прорыв. Слова гонца подтвердились. Вслед за отступающими полками великого князя из городка вылетела конница Юрия Долгорукого и Святослава Ольговича, и всадники рубили бойцов Изяслава без всякой жалости. Они смяли угров и нестойких черниговцев, которые оказались перед воротами, немного запнулись на черных клобуках и киевлянах, а затем, не обращая внимания на резню в городке, рванули в сторону ставки великого князя. Бронированная конная масса в пять-шесть сотен неслась на него и будь Изяслав малоопытным военачальником, то, несомненно, растерялся бы и потерпел поражение. Однако великий князь опыт имел и сохранил самообладание. Поэтому он вовремя кинул навстречу противнику резервы и велел подать ему боевого коня, после чего, вместе со своей Старшей дружиной помчался на врагов и напрасно ближние люди пытались его остановить. Изяслав рвался в бой, и он его получил. Удар! Безумный грохот металла. Шум. Крики и ржание лошадей. Два сильных отряда столкнулись в поле между городком и лагерем киевлян, и на какое-то время глаза Изяслава подернулись кровавой пеленой. Копья дружинников разлетались в щепки. Мечи вонзались в тела людей. Злые жеребцы кусали друг друга, а выбитые из седел всадники валились наземь, прямо под их кованые копыта. Людская кровь лилась рекой, и сам не понимая, что он кричит, великий князь рубился словно безумный. Его меч кромсал врагов и сносил головы. Он вертелся, крутился и подмечал все, что было вокруг него, но совершенно потерял счет времени. Боевое безумие захлестнуло его, и очнулся он лишь тогда, когда увидел перед собой Юрия Владимировича Долгорукого, который, несмотря на свой почтенный возраст, все еще крепко держался в седле. На краткий миг для двух непримиримых соперников все замерло. Они находились на поле битвы, но она не касалась их. Воины рубились, не обращая на двух князей никакого внимания, и они, окатив друг друга злыми взглядами, вскинули мечи и начали свой собственный поединок. Рюриковичи съехались, и клинки князей скрестились. Размен стремительными ударами и всадники разлетелись в стороны. Разворот. Снова на врага и более молодой Изяслав, привстав на стременах, опустил верный булатный клинок на Юрия. Однако Долгорукий не ослаб, хотя годы и брали свое. Он подставил под удар щит. Скрежет и треск. Щит Гюрги лопнул, и он сбросил его с руки, а затем попытался вонзить свой клинок в горло Изяслава. Мимо! Великий князь уклонился и закружился подле суздальского владетеля. – Дзан-г! Дзан-г! – звенела сталь, и соленый пот вперемешку с кровью застилал глаза соперников. Но вскоре Изяслав изловчился, ловко перегнулся с седла и все же достал бедро Долгорукого. Клинок вспорол кольчужные чулки и добрался до мяса. Рывок! Кровь потекла по ноге Гюрги и он вскрикнул от боли. Затем Долгорукий попытался оторваться от Изяслава, и этого у него получилось. Он выскочил из конной схватки. Но бьющихся в поле конников к этому времени уже окружили киевляне и воины из племени голядь, и конь князя Юрия Владимировича налетел на рогатину одного из пеших бойцов. Далее он с хрипом завалился наземь, а Гюрги начали бить ослопами (дубинами) и когда к нему подоспел Изяслав Мстиславич, то князь уже не дышал, а тело его представляло из себя сплющенный кусок из костей, мяса и брони. При виде мертвого врага боевое безумие окончательно оставило Изяслава, и он выкрикнул: – Всем назад! Отойти! В измазанном кровью воине трудно было узнать великого князя, но его признали, и язычники отступили от мертвеца. Ну, а Изяслав Мстиславич слез с коня и, передав повод одному из подскочивших дружинников, приблизился к Долгорукому и склонился над ним. Юрий Владимирович не дышал. На его разбитом лице зияли наполнявшиеся кровью дырки и, глядя на искромсанное тело, великий князь тяжко вздохнул, и задумался. Он вспоминал молодость, когда он и Гюрги еще не были врагами, совместные походы в степь и планы о том, как обустроить Русь, чтобы всем, кто живет в ее пределах, было вольно и спокойно. Думал ли он тогда о таком вот конце? Нет. Конечно же, не думал. И на краткий миг душу великого князя заполнила великая печаль. Впрочем, он был не сам по себе, и тосковать ему не дали. – Княже, – на плечо Изяслава легла крепкая рука Микиты Колыванова, – Москву взяли. Суздальцы и владимирцы сдаются и надеются на твою милость, а дружинники Святослава и Гюрги почти все полегли. – Что с Ольговичем? – не оборачиваясь, спросил Изяслав. – Где он? Вырвался? – Нет. Погиб, рядышком совсем. – Ну и ладно. Это все? Воевода убрал руку и замялся, а затем выдавил из себя: – Вместе с пленными епископ Мануил Смоленский. – И что мне с этого ромея? – Он прилюдно проклинает тебя, великий князь. – Так заткните ему рот. Изяслав посмотрел в глаза Колыванова, а тот пожал плечами: – Но это же духовная особа. – Тогда отделите его от воинов. – Понял. Будет исполнено. Воевода направился в городок, а великий князь вернулся в свой шатер, привел себя в порядок, а потом, уже вечером, собрал военный совет. На нем было решено часть воинов, преимущественно черных клобуков и переяславцев, отправить обратно в Киев, к которому подходили войска Владимирко Володаревича Галицкого, а всем остальным полкам предстояло продолжить поход и взять Владимир и Суздаль, а затем повернуть на Переялавль-Залесский и Ростов, под которым стояли отряды венедов и новгородцев. План был прост, следовало прижать сыновей Гюрги и остатки Ольговичей, и поставить во враждебных городах свои гарнизоны. Это было правильно, и воеводы расходились удовлетворенными. Однако одного из них великий князь оставил для доверительной беседы. – Ты что-то хочешь от меня, великий князь? – спросил Изяслава вождь Витовт Лютоверг. – Да, – Рюрикович кивнул и встал перед язычником: – У тебя есть надежные воины, которые могут хранить тайну? – Конечно. В голосе лесовика была уверенность в себе и своих соплеменниках. Это понравилось великому князю, и он сказал: – Сегодня ночью надо убрать одного человека. Придушить. Тихо. Спокойно и незаметно. – И кто это? – Епископ Мануил. – А почему это не могут сделать твои дружинники? – Думаю, что проболтаются, ведь епископ не простой человек. – Ясно. Сделаем. Лютоверг покинул великого князя, и ночь в войске великого князя прошла относительно спокойно. Стонали раненные, молились священники, ржали покалеченные кони, коих никто не желал добивать, и похоронные команды закапывали убитых. Все это было, само собой. Но в целом время до рассвета пролетело мирно, люди отдохнули, и только новость о внезапной кончине епископа Мануила немного встревожила воинов. Однако смертей в лагере было более чем достаточно, поэтому про священнослужителя вскоре забыли, а в полдень войско разделилось. Черные клобуки и отряды переяславского ополчения начали марш в сторону столицы, а основное войско великого князя пошло на Владимир и спустя сутки столкнулось с полками князя Глеба Юрьевича Долгорукого. Четвертый сын Гюрги торопился в Москву, на соединение с отцом. Вместе с ним было три с половиной тысячи воинов, и неожиданно он оказался перед десятитысячным войском Изяслава. Отступить он не успел и стал готовиться к сражению. Но оно не произошло. К нему выехали плененные киевлянами суздальские бояре, и от них Глеб узнал, что все потеряно и отец погиб. Сопротивляться было бесполезно, и Долгорукий признал свое поражение, а затем дал Изяславу Мстиславичу клятву на верность, и на этом гражданская война в северо-восточных пределах Киевской Руси была окончена. После этого в крупных городах Суздальского княжества, от Владимира до далекого Великого Устюга, встали гарнизоны из новгородцев и киевлян. Затем, по совету венедов, про которых Изяслав никогда не забывал, самое крупное после Новгорода русское княжество было поделено на семь частей: Югра, Белоозеро, Ростов, Переяславль-Залесский, Тверь, Владимир и Суздаль. Ну, а далее эти владения были распределены между наследниками Гюрги. Самые жирные куски, Суздаль и Владимир, как водится, достались старшим детям, Ростиславу Юрьевичу и Глебу Юрьевичу. Тверь отошла Борису Юрьевичу, а остальным деткам, чья мать гречанка пыталась вывезти их в Константинополь, Василько и Мстиславу Юрьевичам, досталось в кормление Белоозеро. Что же касается других земель, Югры, Ростова и Переяславля-Залесского, то они перешли во владение великого князя и стали управляться его наместниками. Вот такими были итоги битвы под Москвой, и не все получилось так, как того желал Изяслав Мстиславич. Конечно, в идеале он хотел забрать под себя все. Но до царского венца было еще далеко. Поэтому Изяславу приходилось постоянно оглядываться на других Рюриковичей и прислушиваться к их мнению. Впрочем, великий князь считал, что это временно и не расстраивался, ибо жить собирался долго, и планов на будущее у него имелось очень много.

Глава 25.

Киев. Лето 6657 С.М.З.Х.

Смеркается. За окном моей комнаты город Киев, который радуется победам великого князя и отступлению галичан. Люди гуляют, поют и веселятся, выпивают и провозглашают здравицы в честь Изяслава Мстиславича. Ну, а мне все пофигу. Скучно. Навалилась усталость и не хочется ничего делать, хотя, в общем-то, я всем доволен. Потери небольшие, деньги от киевлян получены и до большой крови не дошло. Ну, а если рассказать, как прошла встреча киевлян и галичан, то дело было так. Обозленный серьезными потерями и постоянными нападениями моих летучих отрядов Владимирко Володаревич все же дошел до городка Ростовец, что находится на западе Киевского княжества, и остановился. Здесь его поджидал Мстилав Изяславич, который собрал войско, не уступающее по численности галицкому. Два князя приготовились к кровопролитному сражению, и шансы сторон я оценивал как равные, потому что потрепал Владимирко Галицкого изрядно, и лишил его почти всех обозов, а за сына великого князя встало киевское ополчение и пограничные дружины. План по обороне удобной позиции у Мстислава имелся и с советами я ни к кому не лез, благо, опытных воевод хватало. Поэтому спокойно занял место на левом фланге войска великокняжеских сторонников, приготовился к драке и на всякий случай прикинул, куда мне придется отступать, если киевлян все же разобьют. Однако человек предполагает, а судьба, как известно, располагает. В войско примчались посланники Изяслава Мстиславича, которые сообщили, что он разгромил Гюрги и Ольговича, и это все изменило. На помощь Киеву спешило несколько тысяч ветеранов и подкрепления от князей, которые еще вчера мурку водили, и жаловались на то, что мол, силенок у них нет. По этой причине резон сражаться с галичанами исчезал, ибо нет смысла людей губить, коли можно договориться, и Мстислав выслал к нашему противнику послов, после чего лично встретился с галицким князем, переговорил с ним и все разрешилось. Недовольный тем, как пошли дела, расстроенный и опозоренный Владимирко Володаревич, поджав хвост, отправился домой и одновременно с этим отдал приказ своим дружинам освободить все занятые им волынские города. Ну, а киевляне, выслав вслед за ним пару конных тысяч, с песнями, потопали в столицу. Что же касается меня, то про Вадима Сокола на время все позабыли, да и ладно. Почестей мне ненужно, мишура это все. Слава есть и цели достигнуты. Так что можно было сделать перерыв и, отправив своих воинов в степь, сегодня ночью я собирался вновь выйти на тропу Трояна и перейти в Зеландию. Осуществить это днем было нельзя, следовательно, в запасе имелось несколько часов, и я отдыхал. В своем дневнике сделал несколько пометок, а потом упал на широкую лавку и меня накрыло состояние, которое можно определить арабским термином “кефайр”. Про данное понятие я узнал еще в прошлой жизни, когда был курсантом. Тогда один их преподавателей рассказал занимательную историю (возможно, основанную на фактах или придуманную), и она мне запомнилась. Во время Первой Мировой войны во Францию из Алжира перебрасывались части Иностранного легиона, и тогда-то мир и узнал о “кефайр”. Это состояние покоя и тоски, когда уставший и измотанный боец, пользуясь затишьем, сидит или лежит без движения на одном месте и ничего не хочет. Он не ест и не пьет. Ему все равно. Человек желает только одного, чтобы его не трогали и не тревожили, и это “кефайр”. Позже, когда на помощь французам были переброшены русские солдаты, они познакомились с легионерами, которые воевали с ними бок о бок, и кое-что у них переняли. А когда солдаты бывшей императорской армии вернулись на родину, понятие “кефайр” трасформировалось в “кайф”, потому что для русского мужика покой, даже в тоске, уже удовольствие. Впрочем, это неважно. Тоска она тоска и есть, и я попытался найти ее истоки. Ковырялся в себе, копался, рылся и в итоге кое-что прояснил. Я был обеспокоен тем, что умер князь Юрий Долгорукий. Почему, если он враг моего союзника и лично мне крайне не симпатичен? Копнул глубже и кое-что понял. Есть в русской истории знаковые фигуры, такие как Владимир Мономах, Ярослав Осмомысл, Юрий Долгорукий или Андрей Боголюбский. Они лидеры и нельзя таких людей оценивать однозначно. Каждый из них сделал за свою жизнь столько, сколько иные за десять сроков не совершат, а значит, при их исчезновении история меняется кардинально. Взять хотя бы того же самого Ярослава Осмомысла. Он должен стать великим политиком, который поведет выгодную для себя дипломатическую игру с ромеями и сделает Галич крепким княжеством, а его полки станут щитом Руси с запада. Я имел шанс убить этого молодого Рюриковича, но знал о его потенциале и потому приказал воинам не стрелять в княжича. Пусть дышит, а жизнь сама толкнет его к Киеву, разумеется, если Изяслав Мстиславич себя правильно поведет. Правда, Ярослав всегда будет думать об отделении и самостийности. Однако никого другого на его месте, лично я, не вижу. Да и бояре галицкие, шкуры западенские, чужака со стороны не примут, и чтобы их усмирить надо будет вновь проливать потоки славянской крови, которые никому не нужны, разве только ромеям или католикам. Это один пример, а если вернуться к Гюрги, то, что же получается? Юрий Владимирович погиб, а его десятый сын Всеволод, который в моей реальности получил прозвище Большое Гнездо, никогда не родится. Кажется, да чего там, князь и князь. Да вот только он предок Александра Невского, которого я привык считать образцовым человеком и настоящим русским героем. Так что его теперь не будет. Конечно, появится кто-то другой, но именно этого человека, который остановил натиск шведов и немцев, а затем стал приемным сыном Батыя, я не увижу. Жаль. Но тут уж ничего не сделаешь. Маховик изменений запущен, и его не остановить. Вон, Андрея Боголюбского прибили, а этот князь, между прочим, Москву отстроил и сделал ее настоящим городом. А раз его нет, то и все, никому эта территория кроме провинциального боярина Кучки не нужна. Одно за другое цепляется и образуется совершенно новая реальность. – Эх-хе-хе, – вставая со своего ложа, я по-стариковски вздохнул, и посмотрел в окно. На город опустились сумерки и, одевшись, я прицепил на пояс ножны с мечом и кинжалы. После чего накинул на плечо сумку с вещами и спустился вниз. – Пора? – ко мне подошел Бравлин Осока. – Да, – я согласно мотнул головой и кивнул на выход. – Пойдем. Вместе с главным разведчиком, который оставался в городе, и воинами Хорояра Вепря, я покинул гостеприимный постоялый двор. Далее окольными путями мы направились к Софийскому собору, откуда я собирался выйти на дорогу Древних. Не так давно митрополит Климент приказал замуровать подвал с камнем перехода, и стражи при нем теперь нет. Приказ главного русского священнослужителя был выполнен, да вот только проход к камушку остался. Варог, который пристроился в этом храме служкой, несмотря на возраст, менее чем за год стал в Софии довольно влиятельным человеком. Он отвечает за некоторые хозяйственные дела и денежка, которую ему постоянно подбрасывает Осока, делает свое дело. Поэтому варогу легко, и он смог пробить к нужному мне месту лаз, а пройти в Софию просто. Через парадный ход, конечно, не сунешься, но мне и не надо, ведь есть черный вход для рабочих. – Вадим, – прервал мое молчание Осока, – ты надолго уходишь? – Через месяц навещу тебя. – А указания какие будут? – А ты не знаешь, что должен делать? – Знаю, конечно. Но... – Вот и работай. Следи за князьями и боярами, обрастай верными людьми, ищи сторонников и последователей родовых культов. Вернусь, спрошу, а пока мне не до того. Осока кивнул и больше не проронил ни слова. Вскоре мы оказались рядом со Святой Софией, обошли ее с тыльной стороны и из темноты выскользнул юноша в сером подряснике. Это был варог и, остановившись передо мной, он слегка поклонился и произнес: – Здравия тебе, вождь. – Здравствуй, воин, – прислушавшись к чувствам варога и, не обнаружив в них ничего необычного, ответил я и спросил его: – Как ты? Тяжело среди священников Христа? – Терпимо, – он пожал плечами. – Люди они всегда остаются людьми, если их на злые дела не подталкивать. – Верно говоришь, – я улыбнулся, подумал, что варог услышал эти правильные слова от священников, и поинтересовался: – Еще двух-трех человек к храму пристроить сможешь? – Да, вождь, но не сразу. Прямо сейчас могу одного определить, а потом еще пару. Это если без убийств обходиться. – А с душегубством? – Да хоть завтра наших людей возьмем. В ночь убрать ключника, лучше всего напоить и утопить в реке, и места освободятся. – Людей зря губить не станем и торопиться не будем, ибо всему свой черед, – я хлопнул парня по плечу и кивнул на Святую Софию, которую построили на месте древнего языческого капища: – Веди, воин...

Зеландия. Рарог.

Дома меня не ждали, но встретили с радостью. Хозяин, вождь и муж, наконец-то, вернулся и с утра пораньше на меня обрушился шквал новостей, просьб, жалоб и рацпредложений. После чего, приняв людей, я заперся в кабинете и, попивая полусухое бургундское винцо (захотелось что-то), подвел итоги. Поято Ратмирович сейчас в Новгородском княжестве, но вскоре вернется обратно. Корней Жарко на двух нефах и одном кнорре ушел осваивать побережье Студеного моря. Иван Ростиславич Берладник вел разведку Норланда, а Ранко Самород пиратствовал. От этих сегментов моей структуры вестей пока не было – рано еще. Что же касательно Рарога, то жизнь на месте здесь тоже не стояла. Помимо входа на тропу Трояна, который находился на моей земле, летом волхвами было обнаружено еще два портала, один на острове Борнхольм, а другой в Лунде. Валентин Кедрин благополучно добрался до острова, осел на месте и теперь тренирует моих первых киллеров. Алхимики и приданные им в помощь мастера закончили строительство и оборудование литейной мастерской, и для начала хотят отлить десяток медных колоколов, а затем попробуют сделать несколько пушек небольшого калибра, на которых можно проводить опыты и совершенствовать пороховое оружие. Одновременно с этим порадовали корабельщики, которые все-таки доделали каракк, получивший название “Сын ветра”, спустили его на воду, провели испытания, а после взялись за второй океанский корабль. А помимо того в Рароге открылась большая школа для детей. Волхвы расстарались, изыскали скрытые резервы, нашли грамотеев и многое повидавших в своей жизни вояк, отстроили трехэтажный терем с классами и через пару недель обещали начать набор учеников. Это все по моему хозяйству, а если рассматривать положение дел в мире (новости из Отдела по Борьбе с Крестоносцами приходили ко мне постоянно), то все бурлило, кипело и значимых событий хватало. Король Священной Римской империи Генрих Беренгар утопил мятежи своих вассалов в крови и папа Евгений Третий пообещал ему, что он станет императором. Ближайшая родня Генриха, дядя Фридрих Швабский со своей семьей, в это самое время непомерно усилился и потребовал от племянника поделиться властью, на что тот ответил согласием, ведь своих сил у него было очень немного. И это означало, что в самом скором времени у него появится соправитель, который мне больше известен как Фридрих Барбаросса. В Венедии, пока германцы делили земли и людей, не дремали. При поддержке Доброги князь Якса из Копаницы отбил у католиков Нордмарк и Бранибор (Бранденбург), а затем примкнул к нам и зимой этот вопрос будет обсуждаться на совете венедских князей. В Польше король Владислав Пяст решил проблему своих братьев. Все они погибли. Кто в реке утонул, а кто-то от болезни помер. Судьбина у них такая. И теперь новоиспеченный король ищет поддержку на Руси, в Венгрии и среди пруссов, которых ведет вперед ставший светлым князем вождь Пиктайт. С северными странами тоже все понятно. Дания номинально за католиков, но это не мешает викингам торговать с нами, и грабить других европейцев. В Норвегии тишина и спокойствие. Норги погрязли в собственных дрязгах, почем зря режут друг друга, хотя до полноценной схватки за трон еще не дошло, и поставляют венедам воинов. Ну, а в Швеции на престоле по-прежнему сидит Хунди Фремсинет, который хочет только одного, мира и спокойствия, чтобы его народ смог восстановить свою численность и вновь стать сильным. В Англии все еще вяло идет гражданская война, в которой нет победителя. В Италии папа римский, при поддержке сицилийцев, выбил мятежников из Священного города и в очередной раз предал анафеме сбежавшего в Альпы проповедника Арнольда Брешианского. Ромеи и венгры, соперники и временные союзники, ведут наступление на болгар и сербов, да растаскивают их земли. Во Франции король Людовик расстался со своей супругой Алиенорой Аквитанской, которая сейчас ищет нового мужа, и выслал за Пиренеи крупную армию. В Испании католики остановили натиск Альмохадов и укрепляются. В Святой земле крестоносцы на время затихли, а мусульманам, которые делят наследство атабека Имада ад-дина Зенги, пока не до них. Ну, а на Сицилии готовился к новым подвигам и походам нормадский король-рыцарь Рожер Второй, дерзкий, умный, злой и нахрапистый хищник. С обстановкой вокруг разобрался и все более-менее разложил по полочкам. После чего возник вопрос, который мне часто задают соратники. А что же дальше, вождь? Ха! Что-что? Им я отвечаю коротко и просто. Не очкуйте, мужчины, прорвемся, будем жить-поживать, рубать врагов и добра наживать. Но это ответ для них, а меня он не устраивает, ибо не я иду за ними, а они за мной. Так что на волю случая полагаться нельзя и всегда необходимо иметь план, а лучше два или три. Как там было в мультфильме из моей юности: “А есть ли у вас план, мистер Фикс! Ой-е! У нас есть план. Гарный и сногсшибательный”. Последнее предложение я добавил от себя, но это не суть важно. Главное, видеть перспективу и она прорисовывается достаточно четко. Конечно, идеала быть не может – сие непреложный факт, потому что я не сам по себя и вокруг меня множество людей, которые тоже двигают историю вперед. Однако основа есть. Итак, что же меня ожидает? Ближайший месяц я безвылазно проведу в Зеландии. Затем перейду в степь, посмотрю, как и чем живет орда, дам по башке тем, кто не примет моих законов (такие несознательные вожаки, наверняка, появятся), и объявлю о том, что ищу невесту. Далее отправлюсь в Киев, где к тому времени будет созван сход Рюриковичей (кстати, надо бы туда и Берладника отправить, так что придется вызвать его из Норланда). Князья будут долго спорить и драть друг другу бороды, а возможно, что и подерутся. Но Изяслав Мстиславич с митрополитом Климентом наведут порядок, и начнется деловой разговор. Великий князь своих родственников знает хорошо и подход к ним найдет. Кого-то купит, кого-то запугает, а иных станет шантажировать, и в конце концов большинством голосов они признают его царем Всея Руси. После чего состоится венчание (коронация), на которой русское духовенство и аристократию будет ожидать масса сюрпризов, каких, пока промолчу. И к началу зимы я опять окажусь в Диком поле, женюсь и до весны буду бродить тропами Трояна, кочуя между домами, неделя в юрте и седьмица в Рароге. “Эх! – глоточек вина. – Классно все придумал. Ай да я, Вадим Сокол. Умный, спасу нет. Все-то вижу и везде-то я поспеваю. Красавчик”. Я посмотрел на бокал. Блин! Сам не заметил, как бутылку приговорил, а винцо молодое и коварное. Вроде бы и алкоголя немного, а развезло. Впрочем, вскоре меня отпустит. А пока в теле легкость и мир кажется простым и понятным, продолжаю. Своим чередом наступит новый шесть тысяч шестьсот пятьдесят восьмой год от Сотворения Мира в Звездном Храме, в Киевской Руси он идет просто от Сотворения Мира, а чтобы было более понятно, то одна тысяча сто пятидесятый год от Рождества Христова, и передо мной встанут новые стратегические задачи. Первое, колонизация севера силами дружины Корнея Жарко и вербовка поморов, лапонов и биармов, которые не избалованы благами цивилизации. Это значит, что денег им платить много не надо, разве только новгородцам, но и сражаться они будут слабо. Впрочем, поднаем будет вестись не ради битв. Мне нужны люди, которые могут вести разведку севера, дабы они сопровождали волхвов и варогов, которые станут составлять карты и вести поиск выходов на тропу Трояна. Второе, колонизация Норланда силами дружины князя Ивана Ростиславича Берладника, разгром всех, кто против нас выступит, постройка крепостей и, если получится, союзный договор с венделями. Хотя какой там договор? Если судить по той информации, которая у меня есть сейчас, толку с них нет, выродились вендели. Но кто знает, глядишь, договоримся и, коли волхвы дадут добро, то можно будет ввести в венедский пантеон еще и Великую Черную Мать. Ей-то и так поклоняются, но неорганизованно, ибо нормальные адекватные люди по природе своей не любят и опасаются тех, кто якшается со смертью и потусторонними силами, которые можно назвать темными. Третье, создание форпоста на Гебридских островах. Разумеется, если Ранко Самород набил контакт с вождем Сомерледом. Коли нет, то и не надо, а если варяг и гэлло-норвежский воитель сговорятся (мне кажется, что так и будет), то появится у нас в тех краях крепость, порт и свой гарнизон. Четвертое, необходимо реформировать мое войско, которое по идее должно быть разделено на пять частей. В Зеландии останутся линейные части. В степи кочевники и черные клобуки. В осваиваемых землях колониальная пехота. На вражеской территории шпионы. Ну, а рядом со мной, конечно же, гвардия из варогов, воспитанники Кедрина и ученики волхвов. Пятое, придется влезать в политику Венедии и готовить почву для избрания меня великим князем. Возможно, не в ближайшие несколько лет. Но готовиться надо, потому что вес у Вадима Сокола уже имеется, и меня поддержат жрецы. По большому счету влезать в это дело интереса нет. Однако я хочу ввести несколько серьезных изменений в уклад жизни нашего государства и провести десяток кардинальных реформ, которые может протолкнуть только великий князь. Так что придется пахать. Шестое, каракк построен, а весной будет готов второй и я, наконец-то, отправлю в Винланд первую самостоятельную экспедицию. Назначу на это дело Андроника Врана, который пока еще только до Новгорода добрался. Дам ему тех, кого мне не жалко, и дополню экипажи пленниками из христиан и провинившимися воинами. После чего приставлю к Андронику варогов, и пусть он плывет себе в Новый Свет и строит там колонию, где именно, я ему укажу, и это будет еще один задел на будущее. Кажется все? Нет уж, это только часть всего задуманного. Седьмое, моя орда в Диком поле должна разрастаться и вбирать в себя все больше племен, кланов и родов. Рано или поздно мне понадобятся степные воины, и значит, оставлять орду без присмотра нельзя. Поэтому придется воевать. На первых порах с ослабленными заорельцами, и помогут мне в этом киевляне, которые не должны забыть, как я сдерживал Владимирко Володаревича Галицкого. Ну, а затем, через пару-тройку лет, когда я переварю новые завоевания, придет черед Бачмана или Донецкой орды. И вот тут придется быть крайне осторожным. Ведь если половцы объединятся против меня, то задавят в два счета и не быть Вадиму Соколу новым Чингисханом, по воле которого конные тумены готовы обрушиться на Европу, Кавказ, Ближний Восток или Среднюю Азию. Восьмое, уже весной надо отправить в Европу собственную разведку и усилить агентурную сеть в Константинополе. Мне не хватает мастеров и умельцев, а еще я хочу создать на территории потенциального противника террористические организации и мафиозные структуры, которые могли бы взять под свой контроль ресурсы католиков и ортодоксов. Конечно, сразу ничего из этого не выйдет. Но с чего-то надо начинать, и если мои вароги хапнут серебряные рудники в Гарце, то это окупит все растраты. А ведь есть еще свинцово-оловянные рудники в Корнуолле, оружейные мастерские в Милане, корабельные верфи в Венеции, торговые компании во Фландрии, железо Рудных гор, и много иных привлекательных целей, которые через подставных лиц могут принадлежать мне. В общем, такие вот планы. Но основа одна – не стоять на месте и двигаться только вперед, ибо остановка и стагнация равносильны поражению. Я поднялся из-за стола. Хмель отступил, и захотелось перекусить. Время как раз подходящее, скоро ужин. И все бы ничего, но мне придется сообщить любимым женщинам, что вскоре у меня появится новая семья. Как они на это отреагируют? Без понятия, но явно не обрадуются, ибо делить меня между собой они согласны. А вот соперницу, которая будет находиться далеко и неизвестно что станет мне нашептывать ночами, возненавидят. Правда, можно утаить от них этот факт, но рано или поздно он все равно всплывет, ведь мы не в закрытом обществе живем, и купцы с воинами, которые бывают в Рароге, меня сдадут. Так что лучше сразу все решить, мол, так нужно для дела, и точка. Что-что, а этот довод они должны понять и принять.

Глава 26.

Норландское плоскогорье. Осень 6657 С.М.З.Х.

– Тяжелый будет день. Голос Сидора Окута, одного из ближних людей Ивана Ростиславича Берладника, разорвал предрассветную тишину, и князь слова своего воина услышал. Однако он его не отчитал и не одернул, потому что Окут был прав. День, действительно, обещал быть очень тяжелым. Берладник, который был готов к бою, почесал бороду, в которой с каждым прожитым годом появлялось все больше седины, и оглянулся. Неполная сотня воинов, которая была с ним, расположилась лагерем в сумрачном ущелье. Кругом покрытые лесом и кустарником серые скалы. Дружинники настороже, ибо атаковавшие их вчера лапоны и саамы, которых подталкивал в спину шаман венделей, уже доказали, что они могут сражаться, хотя они и не воины. “Господи! – посмотрев на темные небеса, с тонкой багровой полоской на востоке, взмолился Иван Ростиславич. – Помоги мне! Спаси, сохрани и выведи!” Тишина. Никто, конечно же, не ответил Рюриковичу, зато подали знак враги. На одной из скал по ходу движения дружины зажегся яркий сигнальный огонь и еще один вспыхнул позади. Воины князя были окружены – это понимал каждый, но погибать никто не собирался. Бывалые ветераны, которые прошли через десятки кровопролитных сражений, были вооружены гораздо лучше местных бойцов, они знали, что такое дисциплина и умели сражаться строем, у них имелись арбалеты и пара десятков зажигательных снарядов из Рарога, а главное, воины верили в своего вождя и его удачу. Вот только сам князь находился в плену сомнений, которые ослабляли его. Но вида он не показывал. Внешне Иван Ростиславич сохранял спокойствие и старался излучать уверенность, и он, стараясь преодолеть внутреннюю слабость, прокручивал в голове события последних месяцев... Дружина князя Ивана высадилась на чужой берег с двух драккаров и одного кнорра. Часть воинов и рабочие из Рарога сразу же стали валить лес и строить острог, который должен был стать опорным пунктом Берладника в Скандинавии. Ну, а князь в это время, вместе с лучшими воинами, взяв с собой десяток вьючных лошадок, с проводниками и парой добрых рудознатцев, отказавшись от помощи приставленного к нему в Рароге волхва, направился в сторону Норланда. Он шел по тропам, где редко ступала нога человека. Князь любовался девственной природой, богатыми горами, густыми лесами, в которых бродили звери, чистыми реками, где в воде можно было разглядеть крупных рыб, и все подмечал. Иван Ростиславич прикидывал, где будет прорублена дорога, а где он поставит лесопилку, как у Вадима Сокола, и сердце его пело оттого, что, наконец-то, удача улыбнулась ему. Вот здесь появится каменоломня – отмечал на карте место князь. Вот здесь рыбные ловли – новая отметка на озере. Вот здесь крепость – капелька чернил опускалась на холм. Вот здесь, если верить рудознатцам, должно быть серебро, а в этом распадке железо – подпись мелкими буковками. Однако вскоре начались неприятности. Дружинников обстреляли из луков. И это были местные дикари, приземистые люди в шкурах, а когда Берладник решил с ними договориться, то против него выступило три десятка лесовиков. Они попытались напасть на дружинников под покровом ночи, чтобы перерезать их. Но воины князя людьми были опытными и, потеряв всего двух товарищей, русичи смогли разбить неумелого противника и взять пленников. После этого князь понял, что вести переговоры с теми, кто заранее считает его врагом, бесполезно. Иван Ростиславич приказал пытать захваченных саамов, и дружинники исполнили его повеление с радостью. Воины мстили за своих павших товарищей, караульных, которые первыми попали под удар нападавших, и старались. Дикари, конечно, пыток не выдержали, и вскоре Берладник знал обо всех стойбищах в округе, и продолжил составление карты. День за днем отряд Ивана Ростиславича уходил все дальше от моря. Дружинники напали на одну из дикарских стоянок и разгромили ее. Ни о каком мире с местными речи уже не шло и, оставив после себя только пепел, дружина вновь начала движение. С этого момента воины шли по северным землям спокойно. Оленеводы и охотники убирались с их пути, и никто не смел напасть на грозных русичей в броне и стальными мечами в руках. Но главные неприятности ожидали отряд впереди. Как только Берладник решил, что пришла пора возвращаться, стали происходить нехорошие вещи. Сначала неизвестно куда пропали проводники, которые исчезли прямо со стоянки, оставили у костров все свои вещи и оружие, молча встали и ушли в лес. Потом умерли лошади, словно их потравили. Ну, а затем на тропе перед дружиной появился один из северных шаманов. Это был вендель, редкий человек для Норланда, на территории которого их почти не осталось. Он вел себя спокойно и уверенно, и в руках старого колдуна с редкой куцей бородкой, который своим обликом мало походил на славянских волхвов, а больше смахивал на оленеводов, была зеленая ветвь – символ мира. Князь вышел к нему без боязни и спросил длинноволосого старца в накинутой на плечи белой волчьей шкуре: – Что тебе нужно? – Отдай мне свою жизнь, вождь, – на ломанном венедском языке ответил шаман, а затем добавил: – И тогда твои воины смогут вернуться домой, и увидеть своих родных. – Нет, – Иван Ростиславич покачал головой. – Значит, все вы умрете. Сказав это, шаман, несмотря на преклонный возраст, ловко скользнул в прилегающие к тропе кусты и исчез. В тот день больше ничего необычного не произошло. А вот на следующий в дружинников вновь полетели стрелы. Костяные наконечники ударялись в щиты, били в броню и скользили по шишакам воинов. Они не могли поразить тела русичей и дружинники насмехались над бедными лапонами, саамами и венделями, которых так сильно уважали все северяне. Бойцы Берладника не боялись колдовства и проклятий, ибо знали, что сейчас над миром Ночь Сварога и чародейское искусство в упадке, и воины продолжали шагать вслед за своим вождем. Однако некоторые стрелы все же поражали людей. Порезы и царапины появлялись то у одного дружинника, то у другого. И вскоре раненные стали падать. Вот идет человек, а затем слабеет. Товарищи принимают его рюкзак (удобная новинка пошитая в Рароге), а затем оружие. На привале его осматривают и обнаруживают вокруг пустяковой ранки черноту. А потом наступает ночь, раненый засыпает и уже не просыпается, а на его губах засохшая пена. Колдовство – говорили некоторые воины, и ошибались. Яд – утверждали другие, и они были правы. Наконечники вражеских стрел были смазаны ядом и храбрые люди стали бояться. Воины, которых не страшили крестоносцы, степняки или викинги, не хотели принимать смерть вдали от дома и семьи. Страх стал сковывать их и замедлять, и при шорохе ветвей у многих дружинников дрожали поджилки. И вот когда это произошло, ополчение северян, на этот раз несколько сотен мужчин, некоторые из которых были верхом на оленях, и около полусотни вооруженных мечами и щитами венделей, вновь напали на отряд Берладника. Это произошло вчера, всего в пятнадцати верстах от морского берега, острога и кораблей, и бой был жаркий. Наверное, местные жители посчитали, что они легко разобьют напуганных дружинников, и завладеют их оружием, которое верно послужит им, а затем ляжет вместе с ними в погребальный костер или могилу. Но они ошибались. Потерявший четыре десятка бойцов отряд встретил противника правильным строем. Русичи сбились в плотный клубок и ощетинились мечами. Стрелки на выбор расстреливали самых смелых врагов, благо, арбалеты пробивали любую преграду, хоть щит, хоть костяную броню, хоть шкуру. Ну, а несколько человек в это время кидали в северян факела. В итоге противник отступил. Испуганные огнем олени разметали толпу северян и они, с воем, оставив на поле боя почти сотню трупов, скрылись в лесах, а дружина встала на ночлег в удобном для обороны месте. Ночь прошла относительно спокойно. Теперь следовало совершить последний рывок и выйти к морю, но враги, которые, скорее всего, подтянули дополнительные силы, не хотели их выпускать. Ведь если дружина прорвется, то на следующий год с Берладником придет уже не один экипаж, а пять или больше. Одичавшие вендели, которые растратили свое культурное наследие, понимали это так же хорошо, как и князь Иван, а значит, намечающаяся битва должна была решить очень многое... В лагере русичей все наблюдали за восходом солнца, а когда рассвело, и впереди, преграждая дружинникам путь к морю, встали северяне, воины обратили свое внимание на князя. Преданные ему люди, ждали от Берладника слова – он чувствовал это, и князь, укрепив свой дух молитвой ко всем богам, каких только знал, включая Христа и Святовида, пожалел, что не взял с собой волхва или священника, расправил плечи и вышел в центр стоянки. После чего строгим взглядом он оглядел дружину и заговорил: – Братия! Все вы знаете, ради чего мы пришли сюда. Здесь будет наша земля, а мы разведчики. Нам не нужна была война, и не мы первые начали сражение и пролили кровь. И вот, когда до спасительного берега остался один день пути, враги, которых больше, встали перед нами стеной. Но отступим ли мы? Нет! За нами сила и правда. Наши клинки с легкостью разрубают дикарей, а стрелы пробивают их плохие доспехи. Поэтому мы прорвемся. Верно ли я говорю? – Да! – Веди, княже! – Сокрушим дикарей! – И шамана поймаем! – На цепи его Вадиму Соколу притянем! – Нас не остановить! Воины поддержали князя, а иначе и быть не могло, и после того как дружинники притихли, он отдал первый в этот день приказ: – Десятники, ко мне! – Семь суровых вояк сгрудились вокруг Берладника, и он продолжил: – Окуд, береги рудознатцев и охраняй наших раненых. Бересень, на тебе прикрытие, наверняка, на нас сразу с двух сторон налетят. Мень, Тепта и Таисий – вместе со мной впереди, слушать меня и не отставать. Влад – ты возьмешь под команду всех стрелков, бей дикарей без жалости, но не лезь под мечи и дубины. Олеша, с двумя воинами, возьмешь наши зажигательные бомбы. Мы такой ценный припас берегли, а сейчас терять нечего и можно их применить, момент как раз подходящий. Приказы были озвучены, и пришла пора действия. На глаз Берладник оценил численность северян. Примерно шесть сотен на выходе из ущелья и еще около ста человек позади. Назад нельзя – это еще одни потерянные сутки, а значит оставался только путь вперед. – Пошли! – князь выдвинулся в авангард, вынул из ножен меч и указал им на темную людскую массу на невысоком перевале. – Разгоним дикарей! – А-а-а-а!!! – услышал он неразборчивый рев дружинников, которые сбились позади него в плотный клубок, и сделал первый шаг. Иван Ростиславич шел не спеша. Он экономил силы, которые ему понадобятся, когда дружина окажется перед врагами и совершит резкий рывок, и слышал шамана, того самого, который хотел его смерти. Он был косноязычен, но русич смог разобрать слова и, невольно, вникнув в смысл его речи, князь вздрогнул. – О, Великая Темная Мать! – выкрикивал колдун и его голос разносился над ущельем. – Услышь нас, детей Твоих! Мы не боимся смерти, ибо жаждем ее! Мы не боимся вечной тьмы, ибо там покой! Мы всегда с Тобой, а Ты с нами, ведь наше сердце это врата в новый мир! Нам не нужны пустые слова, ибо нам уже все известно! Мы дарим Тебе кровь чужаков и отступников, а Ты, сама доброта, принимаешь нас в свои объятья! Мы готовы пройти по дорогам мертвых, дабы попасть в царство Твое! Там мы припадем к Твоим стопам, выпьем воды из источника мудрости и очистимся от суеты и скверны! Так смотри же на нас своими черными очами, Великая Мать! Узри гибель недостойных и благослови нас на кровавую страду! “Скоты, – с презрением, подумал о шамане и его подручных Иван Ростиславич, вспоминая один из своих разговоров с Соколом, который рассказывал ему о венделях. – Некогда они были осколком великого племени, но вдали от Венедии выродились, а когда свеи вытеснили венделей в Норланд, окончательно одичали и извратили одно из славянских учений. И что теперь? Они живут ради смерти, а ни к чему хорошему это привести не может. Ставить себе цель умереть? Ха! А ради чего тогда жить, учиться, рожать детей и что-то созидать? Нет. Нам такая вера не нужна. И если венедов я могу понять и принять как братьев по крови, то этих полукровок и квартеронов, конечно же, нет. Ну, а раз так, то коли видят нас славянские боги, то они помогут моим воинам, а не старику в шкуре полярного волка, который мечтает о путешествии в царство мертвых, словно о великом благе”. Вскоре шаман заткнулся, и когда дружинники приблизились к северянам, Берладник бросил быстрый взгляд на своих воинов, и улыбнулся. Люди были готовы к драке, и они шли к спасению, а не к смерти. Это было правильно и, поудобней перехватив рукоять меча, Берладник прикрылся щитом, дождался, пока справа и слева встанут десятники, а затем резко прибавил хода. – Бей!!! – воздух сотряс дружный боевой клич дружины, который сопровождался топотом и звоном металла, и передовые десятки русичей врезались в толпу дикарей. – Хе! – на выдохе Берладник опустил свой клинок на голову ближайшего противника, венделя в обшитой костяными бляхами длиннополой куртке и шипастой дубиной в руке. Щит отбросил грубое оружие полукровки, а стальной клинок раскроил череп враг. Затем на него выскочил следующий местный обитатель, на этот раз низкорослый лапон, и князь действовал по наитию. Удар тяжелым сапогом и противник отлетел под ноги своих товарищей, которые затоптали его. Следующий, боец, худой юноша с длинными космами, который попытался достать Ивана Ростиславича копьем. Глупость. Отбив оружие юноши, князь вонзил меч в живот дикаря, который откликнулся на призыв шамана, выполз из дебрей и выступил против дружинников. Вокруг Берладника шла рубка. Воины князя, словно превосходно сработанный механизм, вроде мельничного жернова, перемалывали дикарей и шли на выход из ущелья. Но тут произошло то, чего они не ожидали. Шаман что-то выкрикнул, после чего масса врагов резко развернулась и побежала, а когда пространство очистилось, перед дружинниками появились новые противники, восемь человек, полуобнаженные мужчины не старше тридцати лет с топорами в руках. Они стояли, полусогнув ноги и, от взгляда на них, в душе Ивана Ростиславича что-то дернулось, а в районе живота образовался колючий комок. Отчего так? Князь не задумывался и только позже он понял, что имелась в новых противниках некая невидимая сила, которая била в него и воинов еще на подходе, нечто первобытное и сверхъестественное. Впрочем, тогда было не до этого. Копируя повадки стайных хищников, подвывая себе, словно полярные волки, находясь немного выше прорывающегося отряда русичей, враги бросились на дружинников. – Это ульфхеднары! – выкрикнул кто-то из воинов. “Северные волчьи оборотни”, – промелькнула в голове Берладника мысль и, пересиливая себя, он прокричал: – Стрелки!!! Не спать! Арбалетчики, всего полтора десятка, выстрелили. Над головой князя просвистели короткие стрелы, и передовые ульфхеднары упали. “Вот так, – с некоторым злорадством, глядя на врагов, подумал Берладник, – Будь ты хоть природным богатырем, хоть ведуном, но если тебя не готовили к бою и не снабдили доброй броней и оружием, а выдернули из стойбища и бросили против обученных воинов, ты погибнешь”. Половина противников была выбита стрелками, кто сразу убит, а некоторые только тяжело ранены. Однако остальные четверо продолжили свою безумную атаку, и дружина знала, что делать. Щиты вперед. Единый монолитный строй против яростных одиночек и когда ульфхеднары вступили в ближний бой, Берладник ударил первого из них. Замах. Свист клинка. Но противник ушел в сторону, слишком быстро он двигался. Ногами северянин ударил стоящего рядом с князем десятника Таисия, и он отлетел. Дружинник повалил пару своих товарищей, видать, силен был дикарь, и князь промахнулся. Ну, а человек-зверь, выкрикивая нечто неразборчивое, стал крушить топором тех, кто оказался рядом. Одновременно с этим другие ульфхеднары вступили в бой, но одного дружинники сразу свалили, а еще одного ранили и отбросили, так что против русичей оставалось всего два серьезных бойца, которые сломали их строй. – Ахр-р-р!!! – выкрикнул ульфхеднар рядом с князем и обрушил свое грозное оружие, однолезвийный топор с позеленевшим металлом, на голову Таисия, который пытался подняться. Треск! Хруст костей! Дикарь прикончил опытного вояку. Замах. Рывок в глубину строя. И еще один дружинник мертв, а Берладник, видя это, не поспевал за врагом. Но кто-то из русичей кинул в венделя метательный нож, который вонзился в бок человека-оборотня, и это его притормозило. Он вскинул голову вверх и издал новый дикий рык, в котором кроме ярости была еще и боль, а тут и князь подоспел. Иван Ростиславич оказался в центре небольшой площадки, над трупом одного из своих дружинников и его меч стал опускаться на голову врага. Вот только тот почувствовал угрозу и обернулся. Топор и меч встретились, и князь не выдержал. Берладник сделал шаг назад и покачнулся. К его огромной удаче, он сохранил равновесие и не упал, а топор северянина скользнул над землей. Вендель хотел подсечь князю ноги, но в Рюриковиче, словно проснулось что-то. На краткий миг в его теле появилась неописуемая легкость, какой никогда ранее не было, и он отскочил назад. Противник последовал за ним и опять атаковал, но Иван Ростиславич смог отбить смертельно опасный удар и два воина закружились один напротив другого в смертельном танце. – Ахр-р-р!!! – новый крик венделя и он опять накинулся на князя. Серия стремительных и мощных ударов обрушилась на Ивана Ростиславича. Каждый из них мог оборвать его жизнь, а он умирать не хотел и бился. Князь держался из последних сил. Он сражался на пределе своих возможностей и если бы Берладник дрался с ульфхеднаром один на один, тот его, конечно же, загонял бы и прикончил. Да вот только князь был не сам по себе. Рядом находились верные дружинники, которые уже пришли в себя и, пользуясь тем, что рядовые вражеские бойцы просто наблюдают за боем, они набросились на ульфхеднаров со всех сторон. Щиты и броня против голого тела. Мечи против топоров. Дружинники стиснули венделей, навалились на них скопом и смяли. Оборотни упали на окровавленную землю, и на них обрушилась сталь. Русичи рубили и кромсали их на куски, и князь Иван тоже приложился. Острие княжеского меча несколько раз погружалось в тело ненавистного врага, который смог его испугать. Но потом Берладника оттянул в сторону Сидор Окут, который указал на войско дикарей. Северяне вновь собирались перейти в атаку, и князь выкрикнул: – К бою! Становись! Команда Берладника привела воинов в чувство и, оставив на месте семь убитых и четверых раненых, авангард дружины выдвинулся дальше по тропе. Раненых ульфхеднаров, которые лежали на земле, сразу добивали, а когда дикари покатились с невысокого взгорка на дружину, Иван Ростиславич приказал выйти в первый ряд людям десятника Олеши. Воины, которые освоили применение зажигательных снарядов, встали рядом с ним. У десятника в руках находился горшочек с угольями, и гранатометчики (так их называл Сокол), стали опускать в него промасленные фитили своих метательных снарядов. Толстые шнуры вспыхивали, а затем в приближающуюся живую волну врагов полетели глиняные бутылки. Падение. Треск. Вспышки и огонь. Злое пламя “греческого огня” охватывало тела людей. Они вспыхивали словно свечки, а горючая жидкость, которая была усовершенствована хозяином Рарога и его алхимиками, перескакивала на других дикарей. Лапоны, саамы и вендели, замялись. На широкой тропе образовался хаотично смещающийся по склону орущий от дикой боли огненный комок, а гранатометчики продолжали свое дело. Они метали один снаряд за другим, и над ущельем стоял непрекращающийся стон, от которого дружинникам было не по себе. Ну, а затем горящая толпа дикарей побежала, а русичи, подобрав своих раненых и мертвых, оставив на месте небольшой заслон из арбалетчиков и поджигателей, последовали вслед за ними. Воины были готовы к тому, что им вновь придется сражаться. Но нет. Испуганные оленеводы и вендели, которые восприняли “греческий огонь” как колдовство, разбежались и на перевале дружинники обнаружили только мертвецов и старого шамана, которого толпа просто стоптала. Он был жив. Однако у него была сломана нога. Вендель изрыгал проклятья и старался уползти с пути дружинников, но у него ничего не получилось. Русичи схватили колдуна, а затем подтащили к Ивану Ростиславичу, который сначала хотел его убить. Но это было первое желание, с которым князь справился. А после этого Рюрикович решил, что надо взять шамана с собой, дабы с ним могли пообщаться венедские волхвы и Вадим Сокол. “Да, так будет правильно, – велев дружинникам связать шамана и не спускать с мерзавца глаз, – подумал Берладник. – Мы и десятой части Норланда не обошли, только прибрежные территории на карте разметили, да восточные земли возле горного хребта. А что там дальше, в горах и за ними? Неведомо. Вот пусть колдун и расскажет нам, где и кто кочует, и сколько врагов мы еще встретим на своем пути”. Тем временем арьергард отряда отбился от наседавших дикарей. На это были потрачены последние зажигательные снаряды и стрелы. А после полудня, схоронив мертвых и перевязав раненых, дружина продолжила марш к морю, и к вечеру следующего дня вышла к острогу и своим кораблям. Воины надеялись на отдых, и князь его дал, а сам, получив письмо от Сокола, погрузился на драккар и вместе с ценным пленником, рот которого был забит кляпом, срочно направился в Рарог.

Эпилог.

Киев. Осень 6657 С.М.З.Х.

Месяц отдыха на Руяне пролетел совершенно незаметно. В итоге я все же помирился с женами, которые, как я и предполагал, обиделись на меня, а затем подержал на руках своего третьего ребенка, крепкого мальчонку, которого родила Дарья. Назвали его в честь Векомира, верховного волхва Святовида, который так много сделал для меня, и жизнь вошла в привычную колею. Вскоре прибыл Берладник, который привез с севера пленного вендельского шамана, очень злого, хитрого и одаренного Силой старикашку, коего я хотел расколоть, но у меня ничего не вышло. А следом в Рарог вернулся Ранко Самород, и с ним были посланцы вождя Сомерледа, которые хотели лично поговорить со мной. Только с ними разобрался, и союз заключил, как Поято Ратмирович подтянулся, а днем позже в гавань Рарога вошли корабли Корнея Жарко. В общем, не скучно было. Советы, допросы шамана, комплектование и отправка на Русь новых разведкоманд, и я постоянно откладывал отбытие. Так прошел день, другой и третий. Оттягивать переход было нельзя, время поджимало, и я все-таки собрался. Запаковал в сумку парадный мундир с погонами – это для венчания на царство Изяслава Мстиславича. Со всеми попрощался, кому требовалось дать указания, дал их, и уже хотел покинуть Рарог, но остановился. В голове мелькнула мыслишка, что надо бы подарить первому русскому царю (а в том, что великий князь им станет, я не сомневался, слишком большая работа была проделана) какой-нибудь подарок. Из этого возник резонный вопрос. А что ему преподнести? Вариантов было несколько, и я задумался. Деньги? Нет, они мне самому нужны, да и великий князь не босяк. Оружие? Так у Изяслава своего хватает. Воинов? Людьми я не разбрасываюсь, даже подневольными. Так, может быть книгу? Да, пожалуй, особенно если это будет не просто какой-то требник, псалтырь или история про нелегкое житие семитских племен в Синайской пустыне, а посвященный нашим предкам сборник преданий. Подобная книжка у меня имелась, волхвы недавно переписали несколько экземпляров для школы. Поэтому, прежде чем покинуть Рарог, я посетил храм. В святилище Яровита было тихо и спокойно. Статуя бога-покровителя, который предстал передо мной в образе воина, взирала на мир, а волхвы занимались своими повседневными делами. Кто-то чистоту наводил, другие стены перед зимой утепляли, а третьи находились во внутреннем дворе и тренировались. Все как обычно и, постояв перед идолом, я помолчал, подумал о том, как много еще предстоит сделать, и направился в библиотеку. Нужную книгу мне нашли быстро. Я спрятал ее в сумку и направился на выход. Однако опять задержка. Ко мне подошел один из волхвов, который сказал, что пленный шаман, который находился под контролем служителей Яровита, просит о встрече. Как он узнал, что я в храме? Непонятно. Чего хочет, если раньше отмалчивался? Не ясно. Однако личностью он был примечательной и неординарной, такие люди меня всегда интересовали, и я спустился в подвал. Шамана, которого пытали, но не калечили, а он, на удивление быстро смог восстановиться и залечить раны, держали в тесной комнатушке. На цепь его не сажали, кормили исправно и даже обеспечили мебелью. Местные волхвы ждали появления более опытных товарищей из Священного отряда Яровита, так сказать, представителей головного офиса из Волегоща. По этой причине северянина не трогали. Я торопился, посему присел на табуретку перед стариком, который, поджав под себя ноги, расположился прямо на деревянном полу, и сразу перешел к делу. – Ты хотел со мной о чем-то поговорить? – спросил я его. – Да, – он зыркнул на меня исподлобья и добавил: – Духи моих предков сказали, что ты здесь, и еще они поведали, что тебе не надо выходить на дорогу между мирами живых и мертвых. Там опасно. Там тебя подстерегает опасность. Там ты найдешь свою смерть. “Он говорит про тропу Трояна, – сразу решил я, услышав слова шамана. – Однако откуда он про нее знает? Спросить? Нет. Скорее всего, не ответит или отговорится, что духи подсказали. Так что приму его предупреждение к сведению и не более того”. – А больше духи предков тебе ничего не поведали? – Нет. – А ты сам ничего сказать не хочешь? Молчание, тягостное и наполненное тоской. В душу венделя не пробиться, сила воли у него ого-го, подобна броне. Но отголоски бури, которая бушевала в его душе, я улавливал. И когда я решил, что надо уходить, он сказал: – Я хочу с тобой поговорить о судьбе моего народа. Но не сейчас, а когда первый снег выпадет. – И почему так? – Думать буду и с предками советоваться. Дело-то непростое. – Ладно, – я усмехнулся, – будем ждать первого снега. Ты только не уходи отсюда. Я поднялся, обвел комнату взглядом, и вышел. На предупреждение шамана я особого внимания не обратил. Мутный он тип и верить ему было нельзя. Голос подал и то хорошо, глядишь, позже еще что-то скажет и получится его на откровенность раскрутить. Ну, а нет, так и не надо. Приедут серьезные мужчины из Волегоща, и вытрусят из него все, что он только знает и о чем лишь догадывается. У них даже паладины Христа языки развязывали и цистерианцы из особо одаренных, а тут какой-то шаман. Позабыв про пленника, я помчался к порталу. Попутно проверил Валентина Кедрина, который гонял своих питомцев и днем и ночью, а затем перешел в Дикое поле. На тропе Трояна меня никто не поджидал. По этой причине сам для себя я определил шамана как мошенника и занялся текущими степными проблемами. В орде, кстати сказать, тоже особо не задерживался, за три дня уладил все самые неотложные дела, разрешил три тяжбы, наложил виру на пару родов и объявил о сборе невест, а затем взял конвой и направился в Киев. Дождь, слякоть, грязь и холод. Непогода не могла меня остановить, и спустя несколько дней я оказался в столице Руси, где проходил большой совет русских князей. Рюриковичи, коих собралось почти полсотни душ (это вместе с молодежью) судили и рядили, как им жить дальше. Владимирко Володаревич и недобитые Долгорукие с Ольговичами кивали на Константинополь, мол, там цивилизация, давайте поближе к ромеям прислоняться. Средненькие князья, вроде Ростислава Ярославича Рязанского, Изяслава и Владимира Давыдовичей (черниговские владетели), Рогволда Борисовича Полоцкого и Вячеслава Владимировича Волынского (он до сих пор считал, что племянник должен отдать ему великое княжение) говорили, что ничего менять не надо, и так все хорошо. Ну, а семья Изяслава Мстиславича, он сам, митрополит Климент и мелкие князья, которым посулили некоторые блага, настаивали на избрание царя. В итоге начали спорить и на разговоры потратили седьмицу. В это время я неоднократно тайком встречался с Изяславом и митрополитом. Первому давал советы, а второму рассказывал как, на мой взгляд, лучше обставить венчание на царство и подарил гимн. Какой? “Боже Царя храни!” Ходил-ходил, все мысли вокруг будущего самодержавия крутились, вот память и выдала текст, который, если я не ошибаюсь, при помощи А.С. Пушкина сочинил поэт Жуковский. Далее вспомнилась мелодия, и гимн появился на бумаге, которую я передал Клименту Смолятичу. Мне-то все равно, а ему пригодится, вещь-то серьезная и по мозгам не избалованных музыкальными творениями людей двенадцатого века должна бить сильно. Однако возвращаюсь к сходу князей. Рюриковичи все же решили голосовать, и великий князь получил то, о чем мечтал. Долгоруких он прижал тем, что может отобрать остатки отцовского наследства. Ольговичей купил обещанием выделить им небольшие городки для кормления. Давыдовичам припомнил, как они с Гюрги против него выступить хотели, и попросил посчитать, за сколько дней черные клобуки из Зарубина смогут добраться до Чернигова, да сколько он потом в осаде продержится. Вячеслава Владимировича уговорил поступиться старшинством и что-то пообещал, что именно неизвестно, по-семейному все решалось. Рогволду Полоцкому были предъявлены свидетельства того, как он с ромеями сговаривался. Ростиславу Рязанскому великий князь гарантировал автономию и расширение владений в степь (это с моей подачи). Ну, а остальных он просто купил. Причем Иван Ростиславич Берладник, который все же успел на сход, принял от Изяслава (в подарок, конечно же, а не как взятку) триста пятьдесят гривен серебром. И только Владимирко Володаревич до конца стоял на своем, отстаивал интересы ромеев и ни про какого царя слышать не хотел. Все это было ожидаемо, и после схода митрополит Климент объявил дату венчания. Тянуть с этим не стали. И через три дня, когда галицкие князья, расплевавшись с родственниками, уехали домой, в Софийском соборе на голову великого князя Изяслава Второго одели заранее сделанный киевскими ювелирами и златокузнецами царский венец, и он стал царем Изяславом Первым. Пока, конечно же, не природным (наследственным) правителем Всея Руси, а избираемым. В соборе людей набилось, что селедок в бочке, не продохнешь, и среди русских князей, епископов, бояр, торговых людей, воевод, городских авторитетов, половецких ханов и иностранных послов (ромеев, ляхов, угров и приехавших предлагать Рюриковичам своих принцесс грузин) были венеды. Ладно, это интереса не вызвало, ведь Рагдай Померанский и лучшие военачальники Венедии союзники Изяслава. Однако рядом с ними, не скрываясь, словно так и надо, стояли волхвы. В ХРАМЕ ХРИСТИАН НАХОДИЛИСЬ ЖРЕЦЫ РОДОВЫХ КУЛЬТОВ! Для многих это был шок, причем не столько для священнослужителей, сколько для князей, которые восприняли их присутствие как символ грядущих перемен. Короче говоря, обряд, надо сказать, достаточно простой и без византийских изысков, прошел достаточно быстро и совсем не так, как в Европе. У католиков сначала шло отождествление правителя царям Израилевым, а затем на голову короля надевали корону. Ну, а мы же русские люди. Чего нам! Гулять, как говорится, так гулять! И митрополит Климент (опять же по моему совету) соединил обряд помазания на царство и миропомазание, и это означало, что царь Всея Руси отождествляется сразу с самим Христом. Это чтобы не мелочиться. Впрочем, если кто-то из присутствующих разницу и понял, то два-три теологически подкованных епископа и, возможно, кто-то из ромеев. В тот момент это было неважно, и гости восприняли происходящее достаточно спокойно. Были молитвы и песнопения, а затем митрополит самолично надел на голову Изяслава Мстиславича усыпанную драгоценными камнями золотую корону с зубцами, коих было восемь штук. Красиво действие прошло, хоть и в духоте, несмотря на осень. Ну, а после этого церковный хор грянул: “Боже, Царя храни! Сильный, Державный, Царствуй на славу нам! Царствуй на страх врагам! Царь Православный! Боже, Царя храни! Славному долгие дни. Дай на земли! Дай на земли! Гордых смирителю, слабых хранителю, Всех утешителю – все ниспошли! Перводержавную, Русь Православную, Боже, Царя храни! Боже, царя храни!” И так до конца гимна с упоминанием православия (напомню, что до сего момента православными считались только язычники) и это не вызвало ни у кого отторжения. По крайней мере, на виду люди сохраняли лицо и не нервничали. Да и как тут нервничать, если вокруг Софийского собора и в городе пять тысяч лучших воинов Изяслава Мстиславича, и радостный народ, которому пообещали вечером выкатить бочки с вином? При таких раскладах возмущаться нельзя, и Рюриковичи вели себя смирно. Кто хотел, тот уже уехал и готовился к неизбежной войне, возможно, не явной, а тайной, но сути это не меняло. А кто остался, тем деваться уже было некуда. Потом были пиры и гуляния. Народ веселился, отмечал знаменательное событие, и память об этом сохранится надолго. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается и, подарив князю, чтобы корней своих не забывал, подарок, сегодня в ночь я вновь оказался возле Софийского собора. Варог-служка меня уже ожидал и провел к порталу. И когда я оказался в мире между пространствами живых и мертвых, то вспомнил слова шамана. Было, хотел стереть их из памяти, но они осели на дно и теперь, словно специально, всплыли. Поэтому невольно я насторожился, на всякий случай проверил подаренный мне меч Яровита, и сей факт спас мою жизнь. Я шагал по тропе в сторону Руяна и не обращал никакого внимания на голоса существ из тумана. Привык, наверное. Но когда я миновал полоцкий портал шум сначала стих, а затем исчез. Тишина, не возле камня, как обычно, а на пути. Такого еще ни разу не было, и я остановился. Вокруг ни шороха, ни звука. Тревожно и я потянулся к невидимому клинку. Ладонь моментально ощутила тяжесть, но сам меч не проявился, а затем волосы у меня на затылке зашевелились, и кожа уловила дуновение ветерка. Сзади кто-то был. Там находилась угроза, и ко мне пришло чувство, которое давно уже не посещало считавшегося храбрецом Вадима Сокола. Это был страх. Я вспомнил, что это такое, и на долю мгновения он сковал меня. Нельзя было дернуться и даже пошевелиться, а внутренний голос прокричал: “Беги! Спасайся!” Но сил чтобы сорваться с места не оставалось, они куда-то исчезли, и я решил, что пришла моя смерть. “Как глупо, – промелькнула в голове мысль. – Столько пройти и сделать, и сгинуть на тропе, которую искал. – Но затем я вспомнил жен и детей. Далее пришел образ Яровита, который строго смотрел на меня, мол, что же ты, Вадим, не оправдал моего доверия. Ну, а после этого перед глазами промелькнул лик мудрого Векомира, и я стал бороться: – Не сдавайся! Грызи врагов зубами и не отступай! Ведь ты же не животное! Шевелись!” Превозмогая внутреннюю слабость, я смог пошевелиться, а дальше пришло ощущение свободы. Самое главное было начать борьбу, а затем вернулась прежняя легкость. Враг, которого я не видел, приближался. Он уже был готов ударить меня, я это чувствовал, и сделал первое, что пришло на ум. Я рванулся вперед и перекатился по тропе, аккуратно и не задев тумана. Позади что-то клацнуло, будто сомкнулась огромная пасть, которая была усеяна острыми клыками. Но мой страх уже почти рассеялся и, вскочив на ноги, я обернулся, чтобы встретить опасность лицом к лицу. Кого я ожидал перед собой увидеть? Возможно, дракона или монстра, демона с полотен древних художников или самого Чернобога. Я был готов ко всему. Однако передо мной находился знакомый тип, святой Бернард из Клерво, который для мертвеца выглядел очень даже неплохо. Покойный аббат сохранил форму тела и лицо, и на его призрачном теле находилось нечто отдаленно напоминающее перепоясанный веревкой подрясник с капюшоном. И не знаю, кто бы и что почувствовал при виде призрака, а мне стало гораздо легче оттого, что передо мной не дракон и не падший ангел Люцифер, и потому я улыбнулся. Правда, скорее всего, улыбка больше напоминала гримасу, но она была. Призрак сделал на меня шаг и я, не дожидаясь того, что потустороннее существо объяснит мне причину своего нападения, шагнул к нему навстречу. Мне не интересно было знать, чего хочет покойник. Для меня все просто и понятно. Рядом заклятый враг, который вновь попытался меня прикончить, и не просто так, а наверняка выпить все жизненные соки и сожрать душу. Так что думать нечего, где встретил тварь, там ее и убей. Как в стихах у Константина Симонова: “Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!” Впрочем, это так, промелькнувшие по краю сознания мысли. Потусторонняя тварь без единой эмоции на лице не ожидала от меня подобной прыти. Видимо, она привыкла, что ее жертвы не оказывают сопротивления. Но я не таков и перед ней не просто Вадим Сокол, а витязь Яровита, который с последней встречи с Бернардом, тогда еще живым, значительно окреп и многому научился. Поэтому призрак аббата промедлил, на долю мгновения, всего на крошечный промежуток времени, и проявившийся в моей руке прямой меч вонзился в его тело. Хотя, наверное, это неправильное обозначение. Клинок распустил тварь на лоскуты и стал впитывать ее в себя, после чего призрак закричал. Он издавал звуки, словно являлся живым человеком, ни слова не понятно, это было нечто неразборчивое. И от вида того, как меч бога, подобно насосу, втягивал в себя суть некогда живого существа, мои руки задрожали. – Чпо-к! – последние капли призрачной субстанции впитались в сталь. Ни разговоров, ни слов, ни объяснений. Я знал, что теперь сила, которая поддерживала существование Бернарда из Клерво в потустороннем мире, находится в мече, который снова исчез. Я встряхнул рукой. Тяжести клинка больше не было. Враг повержен и я опять уцелел. “Ну и что с того? Какие выводы ты из всего этого сделаешь, Вадим Андреевич? – оглядываясь, спросил я себя. – Какие? Да просто все. Живи дальше, делай, что задумал, по тропам Трояна гуляй осторожно и товарищей об опасности предупреди. А еще обязательно поговори с шаманом. Со дня на день в Зеландии первый снег выпадет, самое время”. – Ха-ха! – меня накрыл нервный смех, ведь не каждый день с умершим Темным столкнешься и увидишь оружие богов в деле. – Как-то у тебя все просто выходит, Вадим. Ответа я не ожидал. Но туман вдоль тропы вновь ожил и я услышал: – А в жизни и смерти нет ничего сложного, витязь Яровита. Голос был мой, и я вздрогнул, слишком неожиданно услышать самого себя. Но больше ничего странного не происходило. Туман вновь стал заманивать меня – обычное дело. И успокоившись, я продолжил свой путь. Надо выбираться в реальный мир и уже там думать над загадками чародейских троп, а здесь мне не место.

Конец Четвертой Книги.