Неужели все революционеры обречены на то, чтобы быть съеденными боевыми товарищами? Я слышал, Джилас [3] говорил, что единственным исключением является Американская революция. Она не дошла до диктатуры и террора, потому что в ней не участвовали санкюлоты, философы и поэты…

В 1989 году, через несколько дней после псевдопереворота 10 ноября, новый президент Петр Младенов [4] принял меня в своем кабинете. Вообще-то это был старый президентский кабинет Тодора Живкова.

Все та же мраморная лестница, те же персидские ковровые дорожки, в которых тонут шаги прежнего коварства. Но сейчас есть смысл сосредоточиться не на «прежнем», а на «новом»…

Я редко бывал в этом кабинете. Почему-то Тодор Живков почти всегда принимал меня в ЦК. Там была политическая кухня, а тут — гостиная. Кроме того, я наносил визиты Тодору Живкову намного реже, чем это могло показаться некоторым особо любопытным товарищам. С течением времени становилось все яснее, что он мне симпатизирует и бережет мою голову. Выходит, когда Живков понял, что у меня нет нужной хватки для политической карьеры, он предоставил мне полную свободу заниматься тем, чем я сочту нужным. Когда я заранее просил благословения на что-то, несовместимое с партийными канонами, он, разумеется, его не давал. Но если я осуществлял свой замысел без разрешения, он спокойно прощал меня и даже защищал, как небесный телохранитель, от архангелов «большой и маленькой правды». Вот почему мне не нужно было, уподобляясь многим моим коллегам, любой ценой добиваться аудиенции. Я знал, что добрый десяток писателей наносит Живкову регулярные и целенаправленные визиты, но меня это не волновало. Я был опьянен, если не сказать — ослеплен, той свободой, которую мне удалось с таким трудом отвоевать. И спешил воспользоваться ею, реализуя свои фантасмагорические, «сомнамбулические», как говаривал ироничный олимпиец Ален Боске [5] , идеи. Именно эти мои свобода и независимость и бесили мелкие душонки больших карьеристов, милейших нарциссов и гениев-самозванцев… Я им не мешал — я их раздражал. И они подсыпали свой медленно действующий яд в любой источник, из которого, как им казалось, я пил.

Когда я собрался опубликовать злобный памфлет в защиту «собаки — лучшего друга человека», меня предупредили, что «в верхах» им сильно недовольны. (А на улицах тем временем самым возмутительным образом уничтожали дворняг.) Веселии Иосифов (Пес Весо) утверждал, что «там, в верхах» мечтают выставить нас с ним из ЦК. Ничего подобного не произошло. И я уже и думать забыл об этом грозном предупреждении, как вдруг после официального ужина с Габриэлем Гарсиа Маркесом Тодор Живков неожиданно обратился ко мне:

— Слушай, Левчев, давай-ка выясним еще кое-что. Ты вроде хвастался, что твой лучший друг — это я, а теперь выходит, что тебе милее собаки.

Выбитый из колеи такой иронией, я ответил неадекватно:

— И когда это я хвастался тем, что мы друзья?! Это гнусная клевета! Никогда и нигде я ничего подобного не утверждал. Я настаиваю на том, чтобы комиссия провела расследование…

Живков схватился за голову:

— Да постой же ты! Что плохого в том, что мы с тобой дружим? Вопрос только, кто тебе ближе и дороже: я или собаки.

И на следующий день «крылатая фраза» о дружбе уже гудела в улье партийной элиты. А собачий яд продолжал действовать.

Однажды в кулуарах Народного собрания в перерыве между заседаниями я увидел, как навстречу мне идет Живков. Он шел медленно, потому что каждый хотел поздороваться с ним, пожать руку, привлечь его внимание. А он, еще даже не дойдя до меня, обронил шутливую и будто случайную фразу:

— Левчев, не ссорься с Богомилом Райновым [6] . Он опасный человек. Он так все обставит, что даже я тебе помочь не смогу. Ха-ха-ха!..

После московского форума в защиту гласности и перестройки, в котором я принял активное и безрассудное участие, яд подействовал. Живков больше не шутил. Все свои наставления он передавал мне через третьих лиц. При личных же встречах говорил нервно и мрачно. Я поставил вопрос об освобождении меня от обязанностей председателя Союза писателей, но никакого ответа с его стороны не последовало. Не было сказано ни «да», ни «нет». Однажды (один-единственный раз за столько-то лет) Живков на меня накричал. Это произошло накануне традиционной конференции молодых писателей.

— Мне очень хорошо известно, Левчев, чего ты добиваешься. Ты хочешь устроить политическую провокацию!..

Мне хватило ума понять, что мой иммунитет сгорел. Политическое доверие себя исчерпало. (Какие чудные фразы!) Теперь следовало ожидать, что меня забросает камнями чуткая толпа. И ее уже на это вдохновляли. Сработано было ловко.

В начале 1989 года неожиданно решили созвать долго и глупо откладываемые съезды всех творческих союзов, причем запланировали их проведение на одну и ту же неделю. Лозунг, провозглашенный идеологом Йотовым, звучал так: «Разрушить старые творческие союзы, а на их обломках создать нечто совершенно новое».

Сегодня мне думается вот что: разве не это было общей формулой перестройки? Разрушить социалистическое общество до основания, а затем построить на его обломках нечто «совершенно новое»? Первая часть мудрых указаний была исполнена.

Перед съездом Живков собрал на инструктаж небольшую группу из десятка писателей, членов ЦК. На встречу были приглашены Г. Джагаров, П. Зарев, Б. Райнов, Д. Методиев и П. Матев. Остальных отправили на утешительное собрание с Йотовым. На нем-то Йотов и отозвал меня в сторонку: