— Я жду к ужину пару друзей, кое-кого из них ты знаешь, — сказал Перри, — надеюсь, их компания тебе понравится и, возможно, даже развлечет. У меня без церемоний, ты же знаешь…

Они явились почти одновременно со слугой, отправленным в транспортную контору, — тот принес чемодан, найденный под сиденьем.

Человек в черном вышел из себя — всю его учтивость словно смыло приливом, неким стихийным бедствием. Он лихорадочно разбросал по ковру содержимое чемодана — свой тривиальный, убогий багаж. Гости сконфузились. Будто невменяемый, он ничего не замечал вокруг и непрерывно рылся бледными руками в беспорядочной груде нищенского белья. Человек побелел, как полотно:

— Мои рукописи пропали!

— Но… Как это? — в смущении спросил Перри.

— Я уверен, что положил их в этот чемодан… Их выкрали!.. Уже во второй раз.

Человек умолк, внезапно замкнувшись в себе: точно так же он замыкал чемодан, и так же замыкался идеальный круг заговора, направленного против него. Разве пару месяцев назад ему не пришлось искать свой чемодан в Филадельфии восемь дней, дабы затем обнаружить, что рукописи выкрадены?.. Разве тогда его не преследовали двое мужчин, собиравшихся его убить?.. Разве его не арестовали в Ричмонде на выходе из таверны «Лебедь» под тем предлогом, будто он пьян, и не бросили в тюрьму на несколько часов?..

Он ужинал, точно окутанный пеленой или саваном агонии. Чернокожий слуга регулярно наполнял его рюмку.

«На самом деле, он был пьян в стельку, но как только мы вышли на свежий воздух, его оцепенение сменилось безудержным восторгом. Однако, что странно, он не выпускал из рук тот несчастный чемодан, хотя Перри пригласил его к себе переночевать, а в заведение, куда мы направлялись, со своим багажом не ходят. Ну да, мы решили окончить вечер у мадам Ирены: она всегда готова предложить что-нибудь новенькое… Отличное место, право же… А что он?.. Ну, он вел странные речи, и, я бы сказал, в них угадывалась какая-то логика, но вот уследить за ней не удавалось. Голос у него был тихий, но невыразимо мелодичный, хотя он сам был крайне возбужден… застегнутый до подбородка и аккуратно причесанный — так причесываются те, кто живет в полной нищете. Во всяком случае, я запомнил его лицо. Никогда не видел такого широкого лба, жутко непропорционального. Глаза у него были, как бы это сказать, ну да… угрюмые, но еще и с мешками — из-за алкоголизма… Анфас — обаятелен, хоть и растерян, но вот в профиль — явный урод. В нем была внутренняя дисгармония… Он говорил, как джентльмен, а вел себя, как умалишенный. Казалось, будто он витает где-то в облаках… его здесь нет… То, что вы мне рассказали, ничуть не удивительно».

Экипажи въехали в ярко освещенный тупик и остановились перед домом, первый этаж которого занимало театральное агентство. На матовых окнах — там, где их не загораживали афиши, — свет чередовался с неясными тенями. Из агентства доносились смех и голоса, а соседняя дверь на верхние этажи была закрыта и безмолвствовала. Они позвонили, почти в тот же миг вышла негритянка и провела их в коридор, где начиналась почти отвесная лестница, не очень широкая и покрытая пурпурным ковром.

Человек вздрогнул и отшатнулся, словно от удара или какого-то гнилостного запаха. Со странным вскриком, напоминавшим трение ржавчины о металл, он полуобернулся и опрометью бросился в темноту.

Есть и другие версии его бегства. Дескать, человека просто посадили в экипаж по его же просьбе, но, едва прибыв на место, он исчез. Это тоже вполне вероятно.

Человек отправился на поиски чистой комнаты, которую мог бы оплатить. Ему не хотелось никого видеть. Сжимая ручку чемодана, он спешил прилечь, дабы унять мучительное сердцебиение. Ему чудилось, будто за ним тайком идут двое, и он торопился, сворачивая в переулки и пытаясь сбить с толку своих преследователей. Казалось, будто сердце выскакивает изо рта. На трутово-желтой вывеске было написано смолой: «Rooms to let». [3] Он вошел, быстро закрыл за собой дверь и счел хорошей приметой, что у старой хозяйки светлые застывшие глаза с крошечными зрачками.

Комната с фрамугой и пихтовым паркетом располагалась на последнем этаже. Там стоял стол, покрытый шалью с персидским узором, кувшин у раковины на бамбуковом треножнике и кровать, казавшаяся чистой, несмотря на пятна крови, которые усеивали беленую стену. Оставшись один, человек засунул чемодан под кровать, аккуратно снял стоптанные ботинки, лег и закрыл глаза.

На следующий день он встал, вышел из комнаты и отправился за бурбоном. В полумраке лестницы едва различил огромный лоб и маленькие усики, но голос показался ему хорошо знакомым: мужчина напомнил, что враги не дремлют и стали особенно настойчивыми.

— Убедительно прошу вас, — мелодичным шепотом добавил человек с затененным лицом, дыша перегаром, — убедительно прошу вас сейчас же переодеться. Допустим, вы оставите мне свою одежду, а я надену вашу…

Он тоже ответил мелодичным шепотом, дыша перегаром, что не знает, как это сделать.

— Снимите одежду в своей комнате, положите ее в конце коридора, вернитесь к себе и подождите пару минут. Новую одежонку вы найдете на том же месте.

Человек поблагодарил за совет и сделал, как ему велели, но, облачившись в оставленный наряд, поразился его размерам. Клетчатые штаны и жакет из тонкой, странно блестящей ткани совсем ему не понравились, но он счел этот маскарад необходимым и продиктованным опасностью. Все лучше, нежели угодить в лапы врагов, к тому же после глотка бурбона он мигом привыкнет к своему новому костюму. Надев чужую шляпу, человек вышел.

Едва свернув за угол, он увидел бар с искрящейся витриной, расположенный между мастерской жестянщика и суконной лавкой, ассортимент которой напомнил ему товары отчима. Человек с трепетом осушил рюмку бурбона. За окном заплясала улица с кирпичными фасадами, крупными буквами на вывесках ship chandlers, [4] сапожников, мореходных агентств и даже «Галереи изящных искусств», где продавались сомнительные диковинки. Улица покачивалась вместе с желтыми омнибусами, двухколесными ломовыми дрогами, всадниками, коробейниками и негритянками, несущими плетеные корзинки. Гигантская и белоснежная лошадиная сила вырастала до невероятных размеров, и человек вспоминал страшные сказки, которыми няньки с розовато-эбеновыми ладонями убаюкивали его в детстве.