Шрифт:
Так Потемкин демонстрировал Екатерине благополучие страны — под скипетром «матери народов»…
В Москве Екатерину ожидали балы, празднества и сообщения главнокомандующего графа Брюса об усилившейся опасной деятельности масонов.
Брюс доносил, что «иллюминаты» (радикальная часть масонства) вступили в связь с заграницей; деятельность масонов усилилась, они подозреваются в тайных политических замыслах; самые опасные — Новиков и его ближайшие единомышленники, в числе которых находится и архитектор Баженов….
Были названы многие сановные лица, примыкавшие к тайным масонским ложам.
За последнее время Екатерина все более опасалась заговоров. Узнав, что масоны установили через Баженова связь с наследником престола Павлом, она затаила злобу и ждала только случая для расправы…
Расследованием масонской деятельности занялся князь Прозоровский, направивший в Москву опытного сыщика Apxaрoвa.
Масоны, утратив чувство осторожности, печатали в своих журналах стихи, обращенные к Павлу:
С тобой да воцарятся Блаженство, правда, мир, Без страха да явятся Пред троном нищ и сир; Украшенный венцом Ты будешь всем отцом.— Трон!
Вот они куда метят. Масоны хотят иметь на российском престоле императора, который будет послушен ложе!..
— Не бывать тому!
После московских балов и приемов Екатерина назначила день для осмотра царицынского дворца.
Баженову генерал Измайлов сообщил:
— Матушка-царица милостиво соизволила передать, что вы можете после осмотра представить свою супругу Аграфену Лукиничну и детей…
Баженова эта милость растрогала. В семье шла суматоха — готовили наряды, волновались. Аграфена Лукинична молилась богу и заранее благодарила его за милость…
— Видишь, Вася, царица к тебе снова милостива…
Аграфена Лукинична ждала от царицы разных милостей. Ведь послала же Екатерина жене Казакова свои перчатки, после чего у Казакова отбоя нет от заказов…
Настал торжественный день. Баженов пропадал в Царицыне, делая последние приготовления к приему Екатерины. Кортеж Екатерины направился в Царицыно.
«Чем ближе подъезжаешь к Царицыну, — писал П. Свиньин в книге «Картины России», — тем кажется оно угрюмее. Мрачный вид готических зданий оживляет мысль о древних рыцарских замках. Но вдруг вид сей, не теряя своей величественности, переменяется в самый приятный, когда въезжаешь в пределы замка, на чистый зеленый луг, заменяющий красный двор…»
В старом путеводителе по Москве еще более поэтически переданы впечатления от въезда в Царицыно: «Когда вступаешь на волнистый, самородный бархат красного двора, являются новые картины: разбросанные там и сям домики, изящно расположенные сады в английском вкусе, с широкими, густыми аллеями… Обширные полноводные пруды, как будто дышащие жизнью от переката волн, на которых колышатся шлюпки, ботики и лодочки… Букетные островки, фигурные купальни… Уединенная галлерея, названная Храмом Меланхолии».
Придворные ожидали Екатерину.
Екатерина вышла из кареты и в сопровождении Измайлова и Баженова направилась к дворцу.
Когда из-за деревьев открылась полная своеобразной красоты панорама нового дворца, Екатерина остановилась и спросила:
— Что это такое?
Окружающие недоумевающе молчали.
— Это острог, а не дворец!
Екатерина побагровела от гнева и, задыхаясь, прокричала Измайлову:
— Сломать оный до основания!
Измайлов побледнел и поклонился.
— Немедля будет выполнено, ваше величество!
Когда прошла ошеломляющая для Баженова минута оцепенения, он, нарушая правила этикета, бросился вслед за Екатериной.
— Государыня, я достоин вашего гнева, не имел счастья угодить вам, но жена моя ничего не строила…
Екатерина молча и гневно обернулась и протянула руку для поцелуя совершенно растерявшейся Аграфене Лукиничне, которая чмокнула рукав и подтолкнула детей…
Карета удалилась, обдав пылью женщину и испуганных детей, глотавших слезы.