Больше единства в вопросе о социальном характере княжеской власти наблюдается в историографии советского периода. После исследования, осуществленного Б. Д. Грековым, практически все историки были согласны в том, что княжеский институт олицетворял власть знати, а не общины. Это не самодержец, но представитель правящей знати. Последняя признавала над собою власть великого князя и в своих собственных интересах разделяла с ним власть. Функции князя в области законодательства, управления страной и суда, по мнению историка, еще больше подчеркивают значение его власти в политическом строе Древнерусского государства. [13]

М. Н. Тихомиров, уделивший особое внимание княжеской власти в городе и утверждавший, что именно «княж двор» был центральным местом политической и административной жизни города, тем не менее большую роль отводил ремесленникам и купцам, представлявшим сплоченную группу горожан, осознававших свое значение и ограничивавших роль князя. Как ему казалось, горожане в своей борьбе за городские вольности стремились сажать к себе на стол только угодных им князей, часто вмешивались в междукняжеские отношения и не считались с княжеским старейшинством. [14]

В целом, в историографии советского периода княжеская власть рассматривалась с позиции сословно-классовой ее сущности и считалась институтом феодальной государственности. Соответственно и русский князь представлялся как феодальный государь.

Особое мнение о социальной роли и общественном положении князя в советское время высказал И. Я. Фроянов. Нельзя сказать, чтобы оно было совершенно оригинальным, чем-то, чего не знала отечественная историография XIX в., но определенно не созвучным выводам большинства современных ему историков. В его представлении древнерусский князь не феодальный правитель страны или княжества, обладавший широкой законодательной и исполнительной властью, а такой себе патриарх, слуга народа, заботившийся исключительно об его интересах. Считать князей X–XI вв. раннефеодальными монархами, как ему представляется, невозможно прежде всего потому, что Русь в это время, как, впрочем, и в XII–XIII вв. к феодализму еще не пришла. Поэтому русские князья кажутся ему сродни вождям героической эпохи доклассового общества. Они предводительствуют в дружине, лично участвуют в сражениях, входят в договорные отношения с народным собранием и превращаются «в известном смысле в общинную власть, призванную блюсти интересы местного общества». [15]

И. Я. Фроянов упрекает тех исследователей, которые полагали, что князь олицетворял власть древнерусской знати и стоял на страже ее интересов. Свое несогласие с этим положением советской историографии он облек в такую форму, пользуясь которой можно доказать, что забота об интересах народа являлась одной из важнейших функций и монархов нового времени. «Князья Руси XI–XII вв., — утверждает И. Я. Фроянов, — властвовали во имя интересов знати. Но вместе с тем они правили и во благо народа». [16]

Ну, разумеется. Но разве это особенность только древнерусского княжеского правления? И разве можно на этом основании видеть в князьях представителей общинной власти?

Обстоятельный анализ социальной природы княжеской власти на Руси, а также различных ее форм — старейшинства, отчины, дуумвирата, коллективного сюзеренитета, родового или семейного владения и др. — содержится в специальной монографии А. П. Толочко. После книги А. Е. Преснякова «Княжое право в древней Руси» это наиболее обстоятельное исследование этой темы. Автор представил достаточно реалистичную картину эволюции княжеской власти. Она не была линейной и одномерной. В продолжении всей древнерусской истории различные ее формы находились в определенном диалектическом взаимодействии, хотя на разных этапах их место в жизни страны определялось конкретными условиями ее социально-экономического развития и правовыми традициями княжего рода, как общего суверена всего государственного пространства. [17]

Значительное место княжеской власти в жизни Древнерусского государства уделено в содержательной монографии М. Б. Свердлова «Домонгольская Русь». К сожалению, тематическая ее всеохватность не позволила автору исследовать эту проблему с одинаковой полнотой, многие ее аспекты поданы в очерково-историографическом виде, что неизбежно привело к зависимости авторской позиции от выводов предшественников. И, тем не менее, общая схема эволюции государственного строя Руси, как целостной социально-политической системы, представляется вполне корректной. [18]

В данной главе не предполагается исследования всего обширного спектра властных полномочий князя и его места в эволюции государственного строя Руси. Здесь нас больше интересует институт князя в системе управленческой власти. В том числе его социальная природа. Была ли она общинной и вечевой, как это представлялось многим историкам XIX в., или же сословно-классовой, как полагали историки XX в.

Как известно, княжеская власть на Руси в том виде, в каком ее зафиксировали летописцы, считается внешним по отношению к восточнославянскому обществу элементом, и уже поэтому, как будто, не может рассматриваться через общинную призму. Но приглашение варяжских князей вовсе не свидетельствует о том, что до этого восточные славяне вообще не знали такой формы правления. Известия о славянских вождях или князьях догосударственного периода имеются в отечественных и зарубежных письменных источниках и поэтому отрицать происхождение княжеской власти в среде восточных славян также не приходится.

Но одно дело генезис явления, а другое его развитая форма. Что касается княжеского института, такая определенно имела место уже с конца IX в. И неважно, была ли Русь в это время сословно-классовым организмом или общинно-племенным. Важно, что образовалось обширное восточнославянское объединение с центром в Киеве и оно нуждалось в определенной системе власти и управления. И такая сравнительно быстро сформировалась. Сначала в ее симбиозной княжеско-племенной форме, а затем, после реформ Ольги, Святослава и Владимира, и в княжеско-родовой.