— Кто ж знал, что он кунгфуист сраный? — сквозь зубы прошипел я. — Или дзюдоист. Или хрен знает кто еще. Оглянуться не успеешь, а у тебя уже мозги по стенке размазаны.

Она закатила глаза.

— Что-что? — сказала она в трубку. — А, хорошо. — Снова посмотрела на меня: — Девин спрашивает, почему ты просто его не застрелил.

— Хороший вопрос, — сказал Бубба.

— Я попытался, — сказал я.

— Он попытался, — повторила Энджи, обращаясь к Девину. Послушала, кивнула и сказала мне: — Девин говорит, в следующий раз пытайся лучше.

Я горько усмехнулся.

— Он принял твой совет к сведению, — сказала она Девину. — А что там с номерами? — Она помолчала, слушая его ответ. — Хорошо, спасибо. Ага. В ближайшее время что-нибудь сообразим. Пока.

Она положила трубку.

— Номера ворованные. Сняты с «меркьюри-кугар» вчера вечером.

— Вчера вечером, — повторил я.

Она кивнула:

— Сдается мне, наш Уэсли все рассчитывает наперед.

— И ногами машет как в кордебалете, — сказал Бубба.

Я откинулся в кресле и поманил их к себе ладонью свободной руки:

— Давайте, не стесняйтесь. Вываливайте до кучи свои шуточки.

— Издеваешься? — спросила Энджи. — Да ни за что.

— Мы эту тему будем доить еще не один месяц, — сказал Бубба.

Приятеля Буббы из Массачусетского финансового управления в прошлом году осудили за мошенничество, так что помочь нам он ничем не мог. Зато с Энджи наконец связался ее контакт из налоговой службы. Она ответила на звонок и начала что-то строчить в блокноте, время от времени одобрительно хмыкая своему собеседнику. Я сидел, потирая опухшую челюсть, а Бубба засыпал кайенский перец в полости экспансивных пуль.

— Прекрати, — сказал я.

— А чего? Мне скучно.

— Что-то последнее время ты часто скучаешь.

— С кем поведешься…

Энджи бросила на нас взгляд, положила трубку и улыбнулась мне:

— Попался.

— Уэсли?

Она кивнула:

— Платил налоги с восемьдесят четвертого по восемьдесят девятый, а потом исчез.

— Хорошо.

— Дальше — еще лучше. Угадай, где он работал.

— Ни малейшей идеи.

Бубба насыпал еще немного перца в металлическую оболочку пули:

— В больницах.

Энджи швырнула в него ручкой:

— Ну вот, испортил мне весь рассказ. Откуда ты узнал?

— Угадал. Успокойся. — Бубба скорчил рожу, потер голову и вернулся к своим пулям.

— В психиатрических больницах? — спросил я.

Энджи кивнула:

— В том числе. Одно лето в клинике Маклина. Год в Бригхемской больнице. Еще год в Центральной Массачусетской. Полгода в «Бет-Израэль». Судя по всему, работник из него был никудышный, но папаша постоянно находил ему новые места.

— В каких отделениях?

Бубба поднял голову и открыл было рот, но, перехватив гневный взгляд Энджи, ничего не сказал и снова занялся своими пулями.

— В административных. Занимался уборкой помещений, — сказала Энджи. — Потом работал в архиве.

Я сел за стол и просмотрел свои записи, сделанные в городском архиве.

— А где он работал в восемьдесят девятом?

Энджи сверилась со своим блокнотом:

— Бригхемская больница. Архив.

Я кивнул и протянул ей свои записи.

— «Наоми Доу, — прочитала она. — Родилась в Бригхемской больнице одиннадцатого декабря 1985 года. Скончалась в Бригхемской больнице семнадцатого ноября 1989 года».

Я отбросил бумаги, встал и пошел на кухню.

— Ты куда?

— Позвонить.

— Кому?

— Старой знакомой.

— Мы тут работаем, — сказал Бубба, — а у него одни бабы на уме.

С Грейс Коул мы встретились на Фрэнсис-стрит, в самом сердце квартала Лонгвуд, застроенного больницами и прочими медицинскими учреждениями. Дождь прекратился, и мы пешком двинулись по Фрэнсис-стрит и пересекли Бруклин-авеню, направляясь к реке.

— Что-то ты… неважно выглядишь, — сказала она и склонила набок голову, изучая мою челюсть. — Работу, как я понимаю, так и не сменил.

— Зато ты выглядишь сногсшибательно, — сказал я.

Она улыбнулась:

— Всегда ты скажешь что-нибудь приятное.

— Но это же чистая правда. Как там Мэй?

Мэй звали дочку Грейс. Три года назад, когда возникла серьезная угроза моей жизни, им обеим пришлось переехать в конспиративную квартиру, находившуюся под защитой ФБР. Грейс это обстоятельство едва не стоило хирургической стажировки, которую она проходила после интернатуры. Оно же разнесло в клочья остатки наших отношений. Мэй тогда было четыре года. Умненькая и хорошенькая, она любила смотреть вместе со мной фильмы братьев Маркс. До сих пор при воспоминании о ней у меня на душе начинали скрести кошки.