– а под нею - аккуратная горка из двух десятков черепов.

А вот многие экспонаты были всё-таки повреждены или покалечены здорово. Но в основном всё осталось на местах.

В гулких залах снега было мало - только под выбитыми окнами - но казалось ещё холодней, чем снаружи. Наверное, от неподвижности воздуха и ограниченной пустоты.

Мелкому, впрочем, тут понравилось. Скелеты и прочее его не пугали, а на картины на стенах он смотрел изумлённо и с интересом. Вовка скользил по ним взглядом равнодушно - в компьютере, в конце концов, были самые разные рисунки. А Мелкий прилипал то к одной, то к другой стене, как будто его тянуло туда-сюда маленьким магнитиком, замирал, задрав голову и приоткрыв рот... Даже капюшон зимней белой куртки откинул, чтобы лучше смотреть.

И Вовка решил его не торопить. Хотя Мелкий ещё и задавал вопросы - один за другим, и почти ни на какой Вовка не мог ответить. От этого было досадно, он хотел гаркнуть... но потом сказал в ответ на очередной вопрос - честно сказал и чуть виновато:

– Мелкий... я ничего этого не знаю. Придём... домой - открой энциклопедию, там есть такая. И смотри, что есть что.

Мелкий не стал насмехаться, даже в глаза у него насмешки не появилось. Он только озабоченно спросил:

– А этот... ток? Батареи кончатся.

– Ещё найдём, - обнадёжил Вовка, поправляя автомат на бедре.
– Или печку разыщем, про которую я говорил.

Мелкий счастливо улыбнулся и сунулся к новой картине, даже пальцами по ней поводил - там был какой-то ручей посреди луга, несколько камней, между которыми пробивалась струйка воды. И всё. Вовка хотел отойти... но не отошёл, остался стоять, тоже разглядывая картину.

– Вовка, - Мелкий пошевелил губами, продолжая разглядывать картину.
– А это будет ещё... когда-нибудь? Снег же... он прекратится и растает? Ведь солнце-то... оно не погасло же, а значит... должно же... Ну пусть я уже старый буду, пусть!
– он умоляюще посмотрел на Вовку, как будто от него всё и зависело.
– Но чтобы хоть тогда...

Прекратится, растает, подумал Вовка. Может и так. И что потом? Будет болото. Серая, раскисшая, стерилизованная годами мороза мёртвая земля, на которой никогда уже ничего не взойдёт. Бурые ручьи с ядовитой пеной. Мёртвые моря и океаны. Чёрные и серые палки-деревья с отслоившейся мокрой корой, склизкой и неживой, медленно гниющие под лучами солнца.

Нет!!!

– Будет, конечно, - сказал он вслух.
– И снег прекратится, и вообще... Может, даже скоро, кто ж знает? Завтра проснёмся - а солнце того... выглянет. Это ведь каждый день может быть, тут главное ждать. Ну и верить, что... ну, ты понимаешь...

Он говорил и чувствовал, что сейчас расплачется. А плакать было нельзя, и он говорил, пока Мелкий, успокоенный словами Вовки, не кивнул весело и не повернулся опять к картине.

Тогда Вовка повернулся и отошёл к окну - сбоку, конечно. Посмотрел в небо - бурое и рыжее, клочковатое, бурное. Зажмурился, вызывая в памяти - всей силой её - тёплое солнце, рыжее вечереющее солнце над диким пляжем, над коричнево-золотым песком, над серебряной водой. И попросил: "Вернись. Пожалуйста. Если надо, что бы я... пусть, только пусть Мелкий сначала подрастёт, чтобы он не маленький один остался... и я тогда - пусть... А ты вернись. Пожалуйста, вернись. Не ко мне. Я не за себя. Я тебя помню. Мелкий не помнит. У него нет солнца даже в памяти. Вернись, родненькое!!!"...

А потом он ощутил запах.

Его тонкая, но сильная волна пришла снизу, с улицы...

...Вовка не курил. То есть, до всего, что случилось, он как раз ещё как курил - начал в десять лет, потому что хотелось попробовать и ещё чтобы показать, что он не боится этих придурочных надписей в пол-пачки, что "курение убивает". Но потом оказалось, что курение и правда убивает. И не разным там раком-сраком. Просто курящий не так внимателен и быстр, как некурящий. И его легче выследить - по бычкам, по пеплу, да просто по запаху. Выследить - и убить. Всё было просто. Поэтому он курить бросил. Может, это было ещё одной из причин, по которым он остался жив?..

...Он мгновенно открыл глаза - по улице от угла шли люди.

Цепочкой.

И первое, что увидел Вовка - сразу, это бросилось ему в глаза - были торчащие над плечами идущего первым мужика синеватые палки.

Отрубленные человеческие ноги - ступнями вверх...

...Вовка никогда не ел человечины. Честно говоря, он не думал - почему так получилось, и стал бы он её есть, "если что"; просто ему повезло с едой. А так он отлично понимал, что для многих выживших именно человеческое мясо станет самой доступной пищей. Людоедов он видел много раз, когда город ещё как-то жил, и многих убил - низачем, повинуясь какому-то тёмному глубинному инстинкту, повелевавшему таких уничтожать. И из страха перед судьбой, чуть не постигшей его самого. Но так далеко в город они не заходили никогда с самого начала сильных снегопадов.

И Вовка понял, с чем это связано. Там, откуда они пришли, пищи не осталось. Наверное, уже никакой. Ни молчаливой в заброшенных супермаркетах, ни разной блеющей-кудахчущей... ни той, которая просит, чтобы её не ели.

Вовка не был настолько развит, чтобы делать серьёзные широкие выводы и обобщения - но он был наблюдателен и умён от природы. Он давно заметил, что быстрей всего скатывались до самых ужасных дел, до того же людоедства, те, кто во время мира гордо назвал себя "средним классом" - разные-всякие офисные работники и "предприниматели", свысока посматривавшие на остальных. Возможно, дело тут было - Вовка не задавался этим вопросом серьёзно - в изначальном аморализме их деятельности? Бессмысленная работа всегда аморальна по сути своей... Какой-нибудь пьянчуга-работяга сопротивлялся озверению куда дольше и намного успешней, чем такие; собственно, они и не сопротивлялись толком, они "приспосабливались", и этим в своих глазах полностью обеляли себя.