— Это может быть засада, — прошептала Лукреция. — Что, если они захватят вас в плен?

— Чепуха. — Я отбросила вуаль. — Если Меченый меня ни во что не ставит, вряд ли у этих людей окажется иное мнение.

Приближавшихся гугенотов возглавлял дерзкого вида юноша: в кольчуге, белая туника без рукавов стянута поясом. Подобным образом были одеты и его спутники; сколько я ни всматривалась, Колиньи среди них не заметила. Юноша осадил жеребца и презрительным взглядом окинул отряд коннетабля. Затем обратился ко мне:

— Приветствую ваше величество в Священном Братстве во Христе, братстве защитников истинной веры.

Итак, у католиков появился Священный Триумвират, а у гугенотов — Священное Братство. Интересно, подумала я, как расценивает такое положение дел Колиньи… А еще интересней — куда он делся?

— Где я могу поговорить с вашими вождями? — спросила я.

— В шатре. Но вы, ваше величество, должны пойти туда одна.

— Ее величество никуда не пойдет одна, — буркнул коннетабль. — Мне велено сообщить обо всем, что вы скажете друг другу.

— Значит, не будет сказано ни слова. Можете возвращаться в Париж.

Монморанси схватился было за рукоять меча, но тут вмешалась я.

— Ваши вожди обещали мне полную безопасность. Их обещание осталось в силе?

— Если коннетаблю и стоит в чем-то сомневаться, так это в праведности дела, которое он защищает. — Юноша мрачно усмехнулся. — Мы не сжигаем заживо женщин и детей и не вешаем пасторов на деревьях.

Не дожидаясь, пока эти двое тут же развяжут войну, я послала кобылку вперед и поскакала вглубь гугенотского лагеря.

Шатер, предназначенный для встречи, был всего лишь большой походной палаткой, но по крайней мере укрывал от солнца. Юноша подал мне кубок с водой. Минуту спустя, к моему потрясению, вошел Колиньи, в точно такой же белой тунике. От долгой скачки под палящим солнцем волосы его кое-где выгорели до золотистого оттенка, и это усилило выразительность чеканного лица. Только сейчас я заметила сходство между Колиньи и моим провожатым, который поклонился и вышел из шатра. Мы остались одни.

— Твой брат? — спросила я.

— Самый младший. — Колиньи кивнул.

— Стало быть, это семейное дело.

Я не могла притворяться, будто удивлена. В глубине души я давно уже знала правду. Такой человек, как Колиньи, не мог смириться с преследованиями, которым подверглась его вера. Однако почему он ничего не сказал мне? Почему позволил поверить, что он лишь посланец, не имеющий подлинного влияния? Вопросы эти так и вертелись на кончике языка; мне не хотелось порочить нашу близость сомнениями.

Я отставила в сторону помятый серебряный кубок.

— Я приехала, чтобы сказать: вы не сможете победить. У герцога де Гиза и его Триумвирата вдвое больше солдат. Вы должны разоружиться и начать переговоры.

— Кому, как не тебе, следовало бы понять, что на сей раз мы должны добиться правосудия. — Колиньи окинул меня задумчивым взглядом.

— Это не правосудие! Это война! — Я запнулась, вынудила себя умерить голос. — Я заставила бы Меченого расплатиться за то, что он совершил.

Губы Колиньи, окаймленные бородой, дрогнули в невеселой усмешке. Он отошел к столу, на котором лежали груды карт.

— Екатерина, — проговорил он наконец, — Меченый въехал в Париж во главе целого легиона. Он держит тебя и короля в заложниках, он закрыл входы и выходы из города. Как же ты собиралась остановить его, не имея собственной армии?

Здравый смысл отказывался мне помочь. Я не видела в Колиньи ни лицемерия, ни притворства. Скрытая мощь, изначально таившаяся в нем, отыскала выход, и он стал вождем — вождем гугенотов.

— Почему ты мне ничего не сказал? — прошептала я. — Почему не доверял мне?

— Речь не о доверии. — Колиньи вернулся и, опустившись передо мной на колени, взял мои руки в свои. — Ты не понимаешь, потому что не видишь, как пагубна власть. Ты до сих пор веришь, что логикой можно разрешить любые споры; что люди сумеют внять голосу разума, поскольку в конце концов все мы равны перед Господом. — Он сильнее сжал мои руки. — Однако Гизы и ваша Католическая церковь видят в нас только еретический сброд. И страдания наши не прекратятся, покуда мы не покажем, что они не смогут разорять и убивать безнаказанно. Они не оставили нам выбора.