– Эй, эй! Сестренка! Ты это... стой, да подожди!

Ага, давай, похрипи еще ей вслед, только пятки мелькнули... а что, нормально... видимо они лесники ... или богомольцы какие-нибудь, ушли в тайгу с концами... семья... а что, богомольцы вроде не закладывают... хотя чего уже париться, даже если его сдадут, живым он все равно не дастся, а так бы уже сегодня шаркнул прямо здесь.

Вова не верит своему счастью, неужели еще поживет, пожрет... даже и не надеялся. Напившись из реки, он отползает в тень валуна, глаза слипаются, нельзя спать, бля, сейчас же придут эти... но Вова впадает в спокойное забытье...

Свежий запах деревянного дома Вова запомнил с детства, он вдыхал его, не нарадовался... пока их новый дом не закурили отцовы дружки. От вонючего дыма Вова чихал, долго не мог заснуть. Мама сперва ругалась, выгоняла пьянчуг, а потом и сама пристрастилась... да... а он помнит, как ловко батя орудовал рубанком, как скручивалась и пахла нежная белая стружка, а он собирал ее в мешок и вытряхивал за забором... а потом родители стали бухать по-черному и дом сгорел, пока он был в школе, ну да... в одиннадцать лет, как раз в его день рождения, отметили, бля, уроды... От папы с мамой остались зубастые черные чушки, с жутким оскалом, а его определили в ебаный приют...

Эта изба на ихнюю совсем не похожа, но запах тот же, прямо из детства. Тут всякие коврики, полосатые дорожки, полки горшками украшены... даже над его кроватью какие-то занавесочки, бля, с петухами... все чистее некуда, а простыни аж хрустят. Ни хрена не помнит, как его сюда принесли, как укладывали... очнулся вечером в чистой постели, раны чем-то замазаны, надеты чужие кальсоны. Весь день вчера продрых, как убитый. А баба что надо, в душу не лезет, жрать дает, примочки делает... Елена. Нормальная киска. Та, что мыла полы, ни то ни се, хоть и помоложе... к одному омскому вальту, как его... а хуй с ним, шастала похожая жучка, глазки в пол, прям скромница, а оказалась та еще кистяра... Мужики к нему не заходили, но Вова видел одного из окна - бородатый здоровяк о чем-то базарил с Еленой. Курева у них нет... да и хуй с ним, пока неохота. Сломать ногу на ровном месте, это ж кому рассказать! На Рыбинской даче один пыжик потянулся спросонья и как заорет - сломал себе обе крабины, да еще и в ногах вывихнул суставы... но это понятно - наркота сушит кости, да и барыге этому доходяжному лет шестьдесят уже было, а тут? Полная хуйня...

В комнату входит Елена, ставит у кровати миску с травяной кашей, опять будет мазать ему раны. Бесформенная рубаха, но телка явно без лифчика, груди упруго подрагивают, а какие там сосцы... так по виду ей лет тридцать, сколько ж времени у него не было бабы? Раньше хоть Нинка приезжала, замуж выскочила, сучка... хотя чего? Она ж не виновата...

– Как самочувствие? Может, поешь?

– Не...

– Там Теодопулос делает костыли, чтоб ты мог вставать... здесь не болит?

– Чо?! Я не понял, кто делает?

– Да Теодопулос, мой брат, это имя такое, греческое. Смотри, раны почти уже затянулись.

– Так вы это... греки что ли тут?

– Ну... не совсем, у нас кровь давно уже перемешана... хотя наши предки приплыли с Кипра, слышал о таком?

– Вроде слышал. А муж у тебя есть?

– А что? Хочешь посвататься?

– Я?! Шутишь...

– Мужа пока нет, так что попробуй.

– И ты б за такого пошла?

– За какого такого? Мужчина ты видный, мне глаза у тебя нравятся... такие они... как сказать... простые, ясные, как у ребенка.

– Ну, это... ты того... ты чего это? Я ж так не могу, я ж это, зачем ты... ты ж меня не знаешь, нет, я само собой не отморозок... но это, вилы у меня, понимаешь? Я, короче, не мокрушник, я медвежатник, по сейфам я, то-се, замки разные, понимаешь? Я бы пятнадцатого вылупился, все путем, по-человечески... июля, пятнадцатого, прикинь! Откинулся бы по-человечески. А теперь вилы, я ж троих замочил .... кума с карасем, и еще одного вертухая. А он шестерил, падло, а потом, короче, в конец ссучился... ну, в том смысле, что стал стукачом... но я ж не хотел, бля буду! Я ж их случайно заштопал, в окно, понимаешь?! Заглянул, а они молявок уже раком поставили, в чем мать родила, приборы свои повытащили и пристраиваются... у тех очко на ноль, понятно, кому охота дупло подставлять, так и будешь по жизни фуфлыжником. А жалко молявок, один-то вообще шустряк, братана моего ученик, короче, не выдержал я, вскипишнулся, и это...

Вова переводит дыхание, хули он как на исповеди? Зацепила его эта баба, вот же, бля, ситуация ... смотрит участливо.

– Погоди, ты успокойся, не надо так волноваться. Я только поняла, что ты кого-то убил, но не хотел, правильно? Я тебе верю, я только язык этот ваш не очень понимаю, "замочил" и еще пару слов, больше ничего. Ты по-русски можешь мне рассказать, что случилось?

Вот те на... по-русски. Не врубается... это ж заново, бля, все начинать...

– Я, короче... не это... не по мокрому делу, ну, не убийца я, короче. Работаю по замкам, ну вот... а у кума замок в новом доме заело, вот он меня и позвал...

– У твоего кума?

– Да нет, кум - это начальник колонии, а он у нас недавно, я и не знал, что он пидор... Не понимаешь? Раньше Игнатов был, так мы его уважали, человек был... а этот - гнида паршивая, так что я не сильно и удивился, когда это все увидел, ну вот...

– Погоди, что увидел?

– Ну как... со мной же двух молявок привезли, типа мусор сжигать, то-се, по хозяйству, а они оба желторотики...

– Молодые совсем?

– Ну да, молодые, но главное - срок мотают по первому разу, желторотики... причем одного я знал нормально, у меня ж братан двоюродный в Омске, ну вот, так этот Димон из ихней кодлы, а второй - маклер из Минусинска, он, короче, подделывал бумажки, бухгалтерию всякую, букварь, короче... но с Димоном они скорешились, так что считай...