Дин Томас подтверждает показания Грэхема, добавляя к ним лишь пару несущественных деталей. Что-то о том, что мы с Роном, будучи героями войны с Волдемортом, не желали довольствоваться тем скромном местом, которое нам предлагалось занять в мирной налаженной жизни. Председатель вновь обращается к Блэкмору:

– Скажите, мистер Блэкмор, а как Вам удалось вынудить обоих подсудимых показать свое истинное лицо? Ведь, пользуясь покровительством практически всесильного мистера Шеклболта, они еще долго могли вести свою разрушительную работу в стенах Аврората.

Мне кажется, лицо Блэкмора буквально светится от гордости, ведь сейчас он может, наконец, рассказать о том, что действительно совершил.

– Господин Председатель! Видя заинтересованность обоих подсудимых информацией определенного рода, а также их неприкрытое желание дискредитировать правительство Магической Британии, я позаботился о том, чтобы они познакомились с подходящим человеком, готовым, якобы, поддержать их в этом начинании. На самом деле Йозеф Блат является одним из самых искренних приверженцев нынешнего порядка.

Йозеф Блат, которого я до этого не заметил, привстает со своего места и раскланивается. Мы с Роном попались, как дети! Все было разыграно, как по нотам. И ведь скорее всего, целью этой дурацкой инсценировки для Блэкмора были вовсе не мы с моим рыжим приятелем, а Кингсли Шеклболт… Но он успел скрыться, а мы вот сейчас отправимся в тюрьму.

Дальше можно уже не слушать. Наша вина полностью доказана, мы, оказывается, отказались от дачи показаний, сотрудничества со следствием, выступления на суде и даже адвоката (наши письменные заявления прилагаются!), еще раз выразив подобным образом наше неуважение к властям нашей магической родины. За государственную измену (да-да, именно так квалифицируется у нас получение шкатулки на день рождения и вынос документов из Аврората), сотрудничество с бандитами и попытку оказания помощи врагам Магической Британии нас с Роном, бывших курсантов, бывших героев и несостоявшихся авроров, приговаривают в пожизненному заключению в Азкабане и полной конфискации принадлежащего нам имущества. Весь состав Визенгамота голосует единогласно. Мы можем подать прошение о помиловании не ранее, чем через пять лет. Нам предстоит провести это время в башнях Азкабана для совершивших тяжкие преступления, под охраной дементоров. Я сомневаюсь, что протяну и пять месяцев… Но продолжаю улыбаться, улыбаться, видя, как моя бывшая жена выходит из зала рука об руку с Дином Томасом, улыбаться, слыша истошный выкрик мистера Уизли, обращенный к Рону: «Ты мне больше не сын!»…

Я вижу, как, расталкивая судей в бордовых и черных мантиях, к нам проталкивается Гермиона, заливается слезами, обнимает мужа, потом меня, успевает положить нам в карманы несколько пачек сигарет, шепчет: «Я узнавала, это можно проносить с собой. Я приду, как только получу разрешение, обязательно, только дождитесь меня!». Джордж Уизли, единственный из всего семейства, подходит проститься со мной и Роном, пожимает нам руку, не произнося ни слова.

– На выход, — слышу я позади нас голос сопровождающего нас аврора, и гул голосов, выкрики, звук множества шагов покидающих трибуны судей, остается позади. За нами закрывается дверь, через которую выводят осужденных, и тут же с нас обоих спадает заклятие молчания.

– Ну мы с тобой, Гарри, и… — начинает Рон.

– Можешь не продолжать, — прерываю я его. — Я и так знаю.

* * *

Знаешь, Драган, вот так я и был «копом». А потом, как это часто и бывает, злые копы подставляют хороших и те садятся в тюрьму. Обалдеть…

Я выбрасываю бычок в консервную банку, которую прячу от хозяйки под скамейкой, вдыхаю напоенный ночью морской воздух, и иду спать.

Кофе в моей чашке, крепкий, с чуть заметными светло-коричневыми кружевами пенки по краям, медленно остывает, а я, на этот раз решив наплевать на увещевания моей хозяйки по поводу того, что курение в комнате может помешать соседям, не спеша выпускаю дым в открытое настежь окно моей маленькой комнаты под самой крышей. Я не знаю, почему я снял на лето именно это конуру, я вовсе не бедствую, поэтому вполне мог бы позволить себе и что-нибудь получше. Но я торопился, мне некогда было долго искать, надо было, как только мы с Драганом и Хеленой сошли с автобуса, немедленно куда-то вселяться, чтобы уже на следующий день начать работать в Luna e mare. И это было единственное место, где из окна было видно море. Дом стоит на горе, поэтому каждое утро (ночью, когда я возвращаюсь с работы, уже ничего не увидишь — только в окно струится медленно остывающий бархат южной ночи) я наслаждаюсь видом, как фотографией в рамке, сделанной словно специально для туристического путеводителя. Вода голубоватого и синеватого оттенка, Дубровницкая крепость, как на ладони, мачты лодок и катеров, сейчас, с опущенными парусами, похожие на смотрящие в небо белые карандаши. И все это великолепие обрамляют сосны и кипарисы. Люди, живущие с другой стороны от города на роскошных, утопающих в зелени белых виллах, думается мне, могут чувствовать себя небожителями…

Я неторопливо допиваю кофе и спускаюсь вниз, где, в нескольких шагах от крыльца, припаркована (ну, это громко сказано!) моя подержанная Веспа — небольшой желтый старомодный мопед, приобретенный уже здесь. Потому что на такой крохе так удобно нырять в узкие городские улочки, не вызывая возмущения любителей старины и не пугая мирные стада туристов, пасущиеся в центре города.

Сегодня я выезжаю рано, так что могу не торопиться, и медленно еду по небольшой извилистой улочке, в конце которой находится наш ресторан. А сейчас как раз миную небольшой магазинчик, где миловидная худенькая Ружица, такая же студентка, как и мы, приехавшая подработать на лето, уже выкатила на воздух стойку с разноцветными футболками с местной символикой, надписями типа «Привет из солнечной Хорватии» или схематическим изображением Минчеты — самой известной из крепостных башен. Правда, что меня удивляет, среди этой туристической ерунды есть и настоящие дизайнерские вещи. Вот, например, эта черная футболка без рукавов, с будто надорванным воротом и имитацией неаккуратных стежков… И ее зачем-то разглядывает тот самый англичанин, что повадился в полдень пить минералку в нашем ресторане. Вот жмот, думаю я иногда, хоть бы заказал что-нибудь. Но он редко берет что-то существеннее воды, в крайнем случае, снисходит до салата. Неизменный номер Таймс уже зажат у него под мышкой. Мне интересно, зачем ему эта футболка? При его комплекции она ему дальше головы не налезет, я уже не говорю о длине. Она велика даже мне, правда, совсем немного — чуть в плечах и немного длинновата, я уже к ней примерялся, уж очень она необычна для всей местной пестроты, придуманной на радость туристам. Я даже спрашивал другой размер, но она, как это часто и бывает с такими вещами, оказалась единственной.

Я хочу проехать мимо, но Ружица окликает меня — мы все здесь перезнакомились на этом крохотном пятачке, каждый квадратный метр которого летом должен прокормить осень, зиму и часть весны. Я притормаживаю, англичанин, разумеется, оборачивается, улыбается радостно и рассеянно, как обычно:

— А, это Вы, Юэн! Если не торопитесь, не поможете мне?

Разумеется, я не могу отказать в пустячной просьбе, так что слезаю с мопеда и иду к стойке с футболками. Наверняка ему надо, чтобы я померил что-нибудь для сына, внука или еще кого-нибудь, который ну совершенно такой же комплекции, как и я. А он почему-то указывает мне на ту самую черную футболку.