— Хау ду ю файнд рашн чечиз?

— Чего-чего? — спросила она.

Я смутился. На лице у старушки было явно американское выражение, то есть такое выражение, будто, кроме нее, никого на свете не существует, но это свое «чего-чего» она произнесла совершенно так, как его произнесли бы, скажем, в цветочных рядах на площади Ильича.

— Я говорю, как вам понравились наши церкви?..

— Церкви как церкви, — сказала старушка, — обыкновенные церкви; я в этой архитектуре, честно говоря, ни бум-бум.

Затем она внимательно посмотрела мне в глаза и добавила:

— Да вы небось подумали, что я иностранка? Я кивнул.

— Нет, с одной стороны, я действительно иностранка, но, с другой стороны, стопроцентная русская. Я ведь в Калининской области родилась, в Старицком районе, деревня Тычки.

Электричка дернулась и поплыла вдоль перрона. «И правда, — подумал я, — чего бы она поехала в электричке, если бы была полная иностранка?»

— Но как раз перед войной я очутилась на Украине, и в сорок третьем году меня угнали в Германию. Поэтому я через два года оказалась гражданкой Соединенных Штатов, так как нас освобождали союзники и мне сделал предложение один американский артиллерист. Я тогда, несмотря ни на что, убедительная была девка — кровь с молоком!

В эту минуту к нам подсела компания из четырех человек. Двое немолодых мужиков в каких-то безобразных соломенных шляпах, вообще одетых оскорбительно неопрятно, стали решать кроссворд, а двое мужиков помоложе, один из которых, судя по интонации, наверное, был какой-нибудь некрупный руководитель, затеяли горячий и маловразумительный разговор.

— Ну вот, — продолжала моя старушка, — с тех пор я там у них и живу. Город Маунт-Вернон, штат Иллинойс.

— Стало быть, — сказал я, — вы там живете без малого сорок лет, как же вы до сих пор по-английски-то не выучились говорить?

— Ну почему, — как-то квело возразила моя старушка. — Немного по-ихнему я кумекаю. Но, правду сказать, с мужем я сорок лет разговариваю на пальцах.

Старушка примолкла, и до меня стали доходить соседские голоса.

— Опера Беллини из пяти букв?

— «Норма».

— Тогда я ему говорю, — заглушил кроссвордщиков некрупный руководитель. — «Если ты, гадина, — говорю, — не починишь сегодня передний мост, то я из тебя душу выну!»

— А он чего?

— А он отвечает: «Будет сделано, товарищ начальник».

— И все-таки это странно, — сказал я старушке. — Как это: за сорок лет не выу читься английскому языку?! Я прежде держался такого мнения: направь русского человека в понедельник на Сейшельские острова, он в среду уже стихи будет по-ихнему сочинять…

— Главная причина, что я женщина малограмотная, — сказала моя старушка. — Не помню, как в школе дверь открывается. До войны я всего и проучилась-то пять с половиной классов. Спроси меня, где находится какой-нибудь Берингов пролив, я не отвечу, вот до чего я темная!

— Действительно, — согласился я. — На сегодняшний день это звучит несколько диковато.

— Но, правду сказать, в Маунт-Верноне, штат Иллинойс, в глаза это особенно не бросается. Там, если даже с кем и побеседуешь по душам, то до Берингова пролива дело все-таки не дойдет. У меня так далеко разговор сроду не заходил…

Сказав это, старушка что-то призадумалась, и до меня опять стали доходить соседские голоса.

— Однако проходит день, проходит другой, — рассказывал некрупный руководитель, — а эта гадина, как говорится, ни шьет, ни порет. Тогда я вызываю его к себе в кабинет, достаю из сейфа небольшую монтировку и говорю: «Если, — говорю, — гадина, ты к завтрашнему не починишь передний мост, то я тебе вот этой монтировкой голову проломлю!»

— А он чего?

— Он говорит: «Будет сделано, товарищ начальник».

— Советский писатель из семи букв?

— Новиков-Прибой.

— Ты что, очумел?! Тут же два слова через дефис!

— Я исхожу из того, что, может быть, сначала он был просто Новиков, а Прибоя ему присвоили за выдающиеся литературные результаты.

К сожалению, критику этой идеи я не расслышал, потому что в следующую минуту несколько парней, стоявших в дальнем конце вагона, оглушительными голосами затянули известный цыганский романс на слова Аполлона Григорьева и, надо отдать им должное, не успокоились, покуда не спели все.

— А вообще жизнь там скучная, — вдруг сказала моя старушка. — Если бы не телевизор и расовые беспорядки, то форменная тоска.

Только она закончила эту фразу, как в наш вагон вошел подозрительный малый с каким-то, я бы сказал, плачевным выражением на лице. Он молча снял с головы кепку из искусственного каракуля и приставил ее козырьком к животу, давая понять, что он собирает милостыню. Я было застеснялся за этого малого перед американкой, но вовремя вспомнил, что она только отчасти американка. Между тем попрошайка прошел полвагона, собрав с пассажиров кое-какую мзду, в которой, я так теперь понимаю, у нас уже не отказывают никому, будь ты хоть профессорской наружности, хоть косая сажень в плечах, как вдруг его остановила тетка в цветастом платье.