— Ты так рассуждаешь, словно одному тебе известны движения человеческого сердца, — подчинившись новому настроению, холодно проговорил Свиридов. — Впрочем, кто тебя знает, — иронически усмехаясь, добавил он, — времени у тебя было достаточно, может быть, ты и постиг науку нежного чувства… Мне кажется, что и я в этом кое-что смыслю.

Ответ врача отличался спокойствием и убедительностью.

— Все мы, Самсон, блуждаем в потемках, — уверенно и вместе с тем участливо внушал он ему, — ученые не исследуют природы любви, их больше занимают строение инфузорий и тайна атомного ядра. Всеведущие литераторы позволяют себе произвол. Веками и тысячелетиями наши книги и картины насыщались вздохами и поцелуями, в них превозносится любовь до самых небес, а что мы знаем о ее слабостях и силе, о том, какие причины взрывают сердца людей, что рушит и утверждает это чувство? Литература запечатлела все, что любовь натворила, и деликатно сокрыла самую сущность ее.

Рассуждения Каминского успокоили Свиридова. Как истый ученый он был убежден, что все на свете может быть исследовано, обосновано, и не допускал для любви исключения. То обстоятельство, что закономерности любви не изучены, а ее природа не определена, могло бы извинить его неверные представления о чувствах дочери.

Каминский решил закрепить удачу. Перед ним был друг, нуждающийся в утешении, и не было причин отказать ему в целительной правде.

— Ты не ошибся, Самсон, я имел время подумать над сокровенными чувствами человека. Мое собственное несчастье научило меня. Я пришел к заключению, что любовь — жизненная необходимость. У каждого возраста она своя, ни с какой другой несхожая. Пока юные сердца не нуждаются друг в друге, нет у них любви. Мальчики, окруженные родительской любовью, ни во что не ставят трогательную привязанность девочек и относятся к ней свысока. Такую девочку они именуют размазней. Избыток энергии влечет их к сильным и смелым друзьям, таким, как они сами. Девчонку-сорвиголову они примут в свой круг как равную.

Иначе ведут себя девочки. Они не станут восхищаться мужеством мальчишки-озорника, его сила и отвага не привлекут их, потому что они в этой силе еще не нуждаются. От жизненных невзгод их ограждают родители, дяди, тети и учителя. Степенного мальчика, склонного к мирным забавам, они охотно примут в свой круг… Таковы закономерности детства.

Арон Вульфович вопросительно взглянул на друга, как бы выжидая одобрения. Свиридов не заметил ни паузы, ни взгляда Каминского, он напряженно о чем-то размышлял.

— Мальчика-подростка, — продолжал врач, — привлечет «размазня», чья нежность укрепит в нем решимость и отвагу, развеет сомнения. Девушка-подросток потянется к сверстнику, чьи старания помогут ей усвоить трудную науку или беспечно повеселиться, чье внимание придаст ей веру в себя. В сверстнике-мальчике ей придутся по душе не мужественные, а женственные черты характера, свойственные ее подругам.

— К чему ты это все говоришь? — очнувшись от раздумий, спросил Свиридов. — Тебе понадобилась аудитория для твоей теории любви?

Вопрос не смутил Каминского, а наоборот, обрадовал. Он был к нему готов:

— Эта теория стоит того, чтобы ты ее запомнил. Каждый возраст обнаруживает свои нужды, жизненно важные для него, — настойчиво продолжал он следовать ходу своих мыслей. — Взрослая девушка отвернется от женственного облика мужчины, который так приятен девушке-подростку. Она уже знает, как трудно отстоять себя в жизни, и потянется к сильному и надежному другу, если мужество, конечно, не окажется единственным его преимуществом. В сокровищнице любви должно быть много даров, как можно больше…

Рассуждения Арона Вульфовича снова усилили душевную боль и чувство обиды у Свиридова. Ему легче было сознавать, что он чего-то не понял или недооценил в своей дочери, чем признать ее поведение закономерным. Неутоленное чувство обиды искало выхода, и неудачливый философ стал ее жертвой. Арон словно взялся его раздражать, вместо утешения — потоки пустословия и глупостей. Как он не понимает, что нельзя открытую рану лечить бабьим наговором, никого этим не исцелишь.

— Что ты заладил — «У каждого возраста свои жизненно важные нужды», — сердился Свиридов, — что это за нужды, которые так легко удовлетворить?

Этого Каминский только и ждал: возражения Свиридова означали, что он ничего не упустил из сказанного. Пусть же он знает, что эти нужды не всегда легко удовлетворить. С течением времени, когда в характере наступают глубокие перемены, встают новые требования и отступают старые. Тот, кто сможет эти нужды удовлетворять, станет необходимым, а затем и любимым.

— И ты уже не тот, которого встретила Анна десятки лет назад, и Анна но та… И кто знает, к чему бы эти перемены привели, если бы их было больше. Ты остался прежним непрактичным мечтателем, а она твоей терпеливой нянькой… Из всего, что я тебе рассказал, — подытожил Каминский, — ты должен усвоить, что любовь — необходимость, и судить о ней следует не со своей логикой, а с логикой любви.

Ответа на эту речь не последовало. В кабинет вошла Анна Ильинична. Она испытующе взглянула на мужа, затем на гостя и, видимо, удовлетворенная тем, что увидела, пригласила их к столу:

— Скорее, кофе остынет.

За столом, кроме Петра, никого не было. Он почтительно встал, выжидая, когда все сядут. Анна Ильинична налила кофе, поставила вазу с печеньем и заняла свое место в дальнем углу стола. Это был ее командный пункт. Отсюда она могла наблюдать за всем, что происходит вокруг нее, предотвращать бури и поддерживать мир. По едва заметным переменам на лице мужа и легкому вздрагиванию его руки, протянувшейся за чашечкой, она догадалась, что он расстроен. Арон Вульфович, наоборот, казался спокойным и даже довольным. Он с удовольствием поглаживал свой подбородок, потирал руки и лукаво поглядывал на друга.